m_d_n (m_d_n) wrote in rabota_psy,
m_d_n
m_d_n
rabota_psy

Национальная идентичность американцев - статья в The Guardian

Со страницы http://inosmi.ru/longread/20170811/240031538.html

Я по-прежнему не думала о своем месте в мире в более широком контексте или о том, что вся история белых американцев может иметь какое-то отношение к тому, кто я сейчас. Эта нехватка самосознания позволяла мне верить и в то, что я ни в чем не виновата, и что «белый американец» — это не идентичность, такая же, как «мусульманин» или «турок».

Об этой проблеме Болдуин тоже писал: «Подавляющее большинство белых детей — как богатых, так и бедных — растет, настолько слабо воспринимая реальность, что их взгляд на мир можно с полным основанием назвать глубоким самообманом».

Разумеется, в юности белые американцы тоже сталкиваются и с болью, и со страхом, и с тоской. Однако при этом они крайне редко встречают кого-то, кто напрямую и без прикрас говорит им, что, возможно, они лишь пожинают плоды победы в грязной игре и что из-за их невежества и злоупотребления силой и властью эта победа может обернуться тяжким моральным поражением.

Проработав шесть лет журналистом в Нью-Йорке, в 2007 году я получила писательский грант, в рамках которого должна была отправиться на два года в Турцию. Заявление на него я подала импульсивно и уж никак не ожидала ничего выиграть. Даже когда мои друзья подходили ко мне с поздравлениями, на их лицах я читала обеспокоенность — как будто в 29 лет уже поздновато отправляться на поиски себя. Да и в Турции я даже раньше никогда не была.

В течение нескольких недель перед моим отъездом я часами объясняла близким, которым это уже успело наскучить, значимость Турции на международной арене. Разумеется, прибегая к клише, что «Стамбул есть мост между востоком и западом». Я всем говорила, что выбрала Турцию, потому что хотела больше узнать о мусульманском мире. Но втайне я хотела поехать туда, потому что Болдуин почти 10 лет наездами жил в Стамбуле в 1960-ых. Я смотрела документальный фильм, в котором говорили, что, будучи темнокожим геем, в Стамбуле он чувствовал себя увереннее, чем в Париже или Нью-Йорке.

Когда, сидя в своей квартире в Бруклине, я услышала об этом, мне это показалось чем-то таким нереальным, что передо мной будто открылась целая новая вселенная. Я не могла поверить, что Нью-Йорк может быть более нелиберальным, чем такое место как Турция. Ведь тогда я не могла себе представить, насколько сильно Нью-Йорк и Париж были преисполнены предрассудками в ту эпоху, и думала, что по мере продвижения на восток жизнь откатывалась в прошлое — словно прогресс, только наоборот. Мысль о Болдуине в Турции каким-то образом вписала расовый вопрос Америки, да и её саму, в таинственный и манящий международный контекст. Я подумала, что Стамбул может быть тем местом, где проявят себя загадочные внутренние механизмы истории.

На самом деле, в Турции или где бы то ни было, пытаясь постигнуть реальность, о которой у меня нет ни малейшего ни исторического, ни культурного представления, я чуть ли не физически ощущаю психологический и эмоциональный дискомфорт. Как журналист я еду писать статью о Турции, Греции, Египте или Афганистане, и неизбежно кто-то рассказывает мне ту часть нашей общей истории — этих стран с Америкой, — о которой я и понятия не имела. А если я не знала этого, то какую историю хотела рассказывать сама?

Процесс моего обучения за рубежом состоял из трёх частей: я узнавала новое о других странах, узнавала новое о роли Америки в мире и, наконец, потихоньку приходила к понимаю собственных психологии, темперамента и предрассудков. Как бы хорошо я ни была знакома с эксплуататорскими аспектами капитализма, я всё ещё воспринимала экономическое развитие Турции и Греции как прогресс, своего рода взросление. Как бы отчётливо я ни понимала, что США манипулируют Египтом ради собственных внешнеполитических целей, я никогда не задумывалась, не могла осмыслить, как американская политика, на самом деле, повлияла на жизнь каждого отдельного египтянина, помимо того что она породила неприязнь и антиамериканизм. Как бы я ни была уверена, что ни один американец не очень-то годится для построения государственности, я полагала, что могу разглядеть благие намерения американцев в Афганистане. Я бы никогда этого ни признала или не подумала бы сказать об этом вслух, но, глядя назад, я понимаю, что где-то глубоко в душе считала, что Америка стоит в конце эволюционного спектра цивилизации, а все остальные пытаются её догнать.


Американская исключительность не только определяла США как особую страну среди других, менее значимых — она также требовала, чтобы все американцы тоже верили, что они почему-то лучше других. Тогда как я, американка, могу понять иностранца, когда подсознательно я не могу распространить на других самые основные убеждения, которые я применяю к себе самой? И это ограничение выходило за рамки расизма, предрассудков и невежества. Это был своего рода национализм, запрятанный так глубоко внутри, что мне даже не приходило в голову называть его национализмом. Это был настолько совершенный самообман, что я не могла понять, где он начинался и заканчивался, не могла ни искоренить его, ни уничтожить.

Первые месяцы в Стамбуле я вела бесформенное существование, и дни плавно переходили в ночи. Не было ни офиса, куда нужно ходить, ни работы, на которой нужно удержаться, а мне было 30 лет — тот возраст, когда люди либо решают взрослеть, либо застревают в беззаботной и полной открытий фазе самой поздней юности. Мне предстояло начать все с чистого листа в другой стране — завести друзей, выучить язык, попытаться освоиться в городе, — а это почти наверняка значило, что я выбираю второе. Я провела много ночей, гуляя почти до самого рассвета — например, одним вечером я пила пиво в компании молодого турка по имени Эмре; он учился в колледже с одним моим другом-американцем.

Другой мой друг называл Эмре одним из умнейших людей, которых ему приходилось встречать. Чем дольше мы говорили, тем больше я узнавала из его размышлений о турецкой политике, особенно когда спросила у него, голосовал ли он за «Партию справедливости и развития» Эрдогана, а он гневно выпалил в ответ: «А вот ты за Джорджа Буша-младшего голосовала?». До того момента я не понимала, что между ними двумя есть сходство.

Позже, когда мы уговорили по три стакана, Эмре вскользь заметил, что за терактами 11 сентября стоят США. Мне уже доводилось подобное слышать. Теории заговора были в Турции широко распространены — к примеру, когда армия заявляла, что какой-нибудь полицейский участок подвергся нападению со стороны курдской вооружённой группировки РПК, некоторые турки сразу думали, что атака была делом рук самой армии; они так полагали даже в тех случаях, когда гибли турецкие граждане. То есть идея была в том, что правые силы — как например армия — бомбили нейтральные цели или даже цели, имеющие отношение к правым, чтобы потом можно было свалить вину за это на левые организации вроде РПК. Турки считали удары по собственной стране реальным вариантом.

«Да брось, ты же на самом деле так не считаешь», — сказала я.
«Это ещё почему?, — раздражённо сказал он. — Считаю».
«Но это же теория заговора».

Он засмеялся. «Американцы всегда отмахиваются от таких штук, называют их теориями заговора. Ну а с вашими заговорами всегда приходилось иметь дело всему остальному свету».

Я пропустила его слова мимо ушей. «Наверное, я верю в американских журналистов, — сказала я. — Если бы это было правдой, то до этого додумался бы кто-нибудь ещё».

Он улыбнулся. «Ты извини, но не может быть, чтобы они хоть как-то не были с этим всем связаны. И война эта теперь?, — ответил он. — Невозможно, чтобы США могли такое допустить, как невозможно и чтобы мусульмане смогли подобное провернуть».

Несколько недель спустя в стамбульском квартале Гюнгёрен произошел взрыв бомбы. Ещё одна бомба, заложенная в урне неподалёку от первой, взорвалась после десяти вечера; погибли 17 человек, а ещё 150 получили ранения. Кто это сделал — не знал никто. Тогда турки всю неделю спорили — это Аль-Каида? РПК? Леворадикальная группировка РНОПФ? А может быть — государство в государстве?

«Государство в государстве» — система смахивающих на мафию околовоенных организаций, действующих вне закона и временами по указке официальной армии — было совсем другим делом. Турки объясняли, что оно появилось во времена холодной войны в качестве инструмента противодействия коммунизму, а затем мутировало в службу, предназначенную для уничтожения всего, что угрожало турецкому государству. В могущество, которое некоторые турки приписывали этой структуре, как-то слабо верилось. Но весь смысл здесь в том, что турки много лет жили с идеей о том, что судьбу их страны контролирует какая-то тайная сила.

Больше того, по слухам, некоторые элементы «государства в государстве» во время холодной войны поддерживали связи с ЦРУ, и хотя от этого тоже за версту несло теорией заговора, таковы были реалии, в которых жил турецкий народ. В те десятилетия, когда могущество Америки считалось относительно незапятнанным, США провели просто поразительное количество международных интервенций. Были успешные заказные убийства: в 1961 году убили премьер-министра Демократической республики Конго Патриса Лумумбы и доминиканского генерала Рафаэля Трухильо, а в 1963-м — президента Южного Вьетнама Нго Динь Зьема. Были и проваленные: Кастро, Кастро и ещё раз Кастро. Были убийства, на которые очень надеялись: Насер, Насер и Насер. И конечно же, спонсированные, поддержанные или устроенные США смены режимов: в Иране, в Гватемале, в Ираке, в Конго, в Сирии, в Доминиканской Республике, в Южном Вьетнаме, в Индонезии, в Бразилии, в Чили, в Боливии, в Уругвае и в Аргентине. Американцы готовили либо поддерживали тайную полицию везде от Камбоджи до Колумбии, от Филиппин до Перу, от Ирана до Вьетнама. Многие турки были убеждены, что США как минимум поддержали военные перевороты 1971 и 1980 годов в Турции, хотя мне мало что удалось найти на эту тему в обычных книгах по истории.

Но что я видела, так это то, что последствия подобного вмешательства были сравнимы с таковыми от терактов 11 сентября — абсолютно такие же масштабные, судьбоносные и разрушительные для страны и жизней людей события. Может быть, Эмре не верил, что 11 сентября было самым обыкновенным делом улик и доказательств, потому что его опыт и его реальность научили его, что все эти до сюрреалистичного монументальные события редко когда можно было легко объяснить. Мне теория Эмре по поводу терактов казалась неправдоподобной. Но я начала задумываться о том, а сильно ли отличались параноидальные измышления какого-нибудь иностранца о том, что за 11 сентября стояли американцы, от параноидальных измышлений самих американцев о том, что за 11 сентября поплатится весь мир, и поплатится бесконечной и мировой войной против терроризма.

В другой раз одна турчанка рассказала мне о своей убежденности в том, что 11 сентября Соединенные Штаты бомбили самих себя (мне регулярно доводилось слышать такое мнение, на этот раз его высказала молодая студентка Босфорского университета в Стамбуле), я вновь заявила о своей вере в честность американской журналистики. Она, немного смутившись, ответила: «Ну да, а вот мы не можем доверять нашей журналистике. Не можем верить ей на слово».

Слова «верить на слово» заставили меня задуматься. Живя в Турции больше года, наблюдая за тем, как националистическая пропаганда формировала взгляды людей на мир и самих себя, я недоумевала: откуда взялась идея о нашей объективности и строгости в журналистике. Почему вдруг американцы объективны, а все остальные — субъективны?

Я думала, что, поскольку функционирование турецких институтов оставляет желать лучшего — у них нет надежной системы правосудия, если сравнивать ее с американской, которая, как я полагала, исправно работает — часто создается впечатление, что правды нет нигде. Турки всегда скептически относились к официальным сообщениям и беспечно игнорировали линию правительства. Но разве турки с их прекрасным скептицизмом на самом деле были в меньшей степени националистами, чем я?

Американская исключительность объявила мою страну уникальным, единственным в мире по-настоящему свободным и современным государством, и вместо того, чтобы хотя бы раз взглянуть на эту исключительность как на подобие государственной пропаганды, к которой прибегают в любой другой стране, я усвоила эту веру. Разве не таков результат действительно успешной пропаганды? Мне никогда не приходилось ставить под сомнение институт американской журналистики с внешних позиций, за рамками стандартов, которые оно сама для себя установила — а это, пожалуй, было бы единственным способом различить его недостатки и предрассудки; вместо этого я приняла эти стандарты как наилучшие из возможных в мире.

К концу моего первого года за границей я уже по-другому читала американские газеты. Я начала замечать, насколько отталкивающими они были для иностранцев, то, как авторы статей неизменно говорили с позиции американской силы, обращаясь с другими странами так, будто это были непослушные дети Америки. Я начала критически относиться к высказываниям своих соотечественников: к тому, как наше обсуждение внешней политики после 11 сентября наполнилось назойливыми казенными словечками, каким-то бюрократическим военным языком: сопутствующий риск, непосредственная угроза, свобода, свобода, свобода.

И все же я отдавала себе отчет в том, что, раз я уже давно во власти патологии американского национализма, то сама бы того не сознавала — даже если бы прониклась историей несправедливости в Америке, даже если бы вторжение в Ирак привело меня в ярость. Я была белой американкой. Во мне все еще крепка была эта непреложная вера в свою страну, которая внезапно, когда я сравнила себя с турками, заставила меня почувствовать свою незрелость и наивность.

Я заметила, что турецкое сообщество либеральных активистов и интеллектуалов действительно ставит под сомнение смысл понятия «турецкость». Многим из них со школьной скамьи вдалбливали конкретные представления о собственной истории; об Ататюрке, первом президенте Турции; о якобы злонамеренных армянах, курдах и арабах; о хрупкости турецких границ и хищнических повадках всех иноземцев; об историческом и вечном нравственном величии турецкой республики.

«В Соединенных Штатах все по-другому», — сказала я однажды, не совсем понимая смысл собственных слов до тех пор, пока они не были произнесены. Мне никогда не приходилось объяснять — почему. «Нам говорят, что это величайшая страна на земле. Дело в том, что мы никогда не станем воспринимать эту риторику так, как делаете это сейчас вы, потому что для нас это не пропаганда — это правда. И для нас это не национализм — это патриотизм. И дело в том, что мы никогда не подвергнем эти слова сомнению, поскольку в то же самое время нам твердят о том, насколько свободно мы мыслим, что мы свободны. Поэтому нам вовсе не кажется, что с нашей верой в величие собственной страны что-то не так. Все вокруг убеждает нас в том, что мировое коллективное сознание пришло именно к этому выводу».

«Вау, — однажды ответил один мой приятель. — Как странно. Это такой тихий вариант фашизма, разве нет?»

То, что я мысленно все время ставила Турцию ниже той страны, из которой я родом, то, что я была уверена в том, что моя исключительно великодушная страна имеет исключительно доброжелательные намерения по отношению к народам мира — во всем этом был тихий фашизм.


Окончание следует.
Tags: автор
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments