Театр Спонтанности Джакобо Морено 8/8
Морено Дж. Театр спонтанности / под ред. Б.И. Хасана; Фонд ментального здоровья, Красноярск, 1993.
Окончание отсюда http://pd-v-np.livejournal.com/3920.html
ЗРИТЕЛЬСКАЯ ДРАМА
Иллюстрацией зрительской драмы является сюжет, озаглавленный «Годхэд — комедиант». ’)тот сюжет был поставлен на сцене театра спонтанности.
Вена, Детский Театр, 1911
•Драматург
•Зритель
•Я (Дж Л. Морено)
•Все Зрители — аудитория
Сцена подготовлена для постановки драмы «Дела Заратустры» неизвестного драматурга. Входит Актер в роли Заратустры. Как только он начинает играть и произносит первые строки своей роли, на сцену из зрительного зала выходит Зритель. Актер в крайнем удивлении, сцены и диалоги с этой минуты носят импровизационный характер.
Зритель (глядя на Актера): Твои глаза не похожи на глаза Заратустры. Где морщины, где преклонный возраст Заратустры? Где горб, где его горе?
Актер взглядывает на собеседника, ошеломленный и в возмущении.
Зритель (вытаскивая бумагу из кармана): -Здесь на этой театральной афишке написано: «Сегодня вечером мы покажем »Дела Заратустры". Будут поставлены сцены из его жизни". Но никто не может сделать это, кроме Заратустры. (Вскакивая на помост), Как ваше имя, сэр?
Актер: Заратустра.
Зритель: Это действительно так?
Актер: И так и не так — чужая жизнь на пару часов.
Зритель: Два часа — это не его сто тысяч.
Пауза.
Зритель: О! Да как только попала к вам эта роль? Что если Заратустра видит из своей могилы это воскрешение в такой жалкой и чуждой его духу плоти. Мертвый не может спорить. О, актер, пусть живые живут, мертвых -предоставим мертвым. Заратустра здесь неуместен. Я призван, чтобы воззвать к нему. Оставь эту роль, дай ему остаться собой. Ты в нерешительности? Так представь же нечто худшее, нечто более опасное для себя. Заратустра не умер! Он все еще жив, он где-то здесь в этот самый момент. Он живет в этом городе, а днем гуляет по хорошо знакомым тебе улицам и местечкам, или еще, чтобы все поставить на свои места: сегодня вечером он здесь, в этом театре. Он сидит здесь в этом зрительном зале! Здесь! День за днем он видит этот фарс, пародию на свою жизнь на этой жалкой сцене. О, послушай и остановись. Он выйдет из-за кулис (Зритель, исполняя роль Заратустры, падает на сцену). Он падает на колени и будет униженно молить тебя (обнимая ноги Актера) и...
Актер (прерывая Зрителя и словно продолжая свою мысль, с сарказмом): Он молит меня остановиться, играть себя, не его, раскрыть себя вместо того, чтобы раскрывать его.
Зритель: Это Конфликт Заратустры-зрителя и Заратустры-актера.
Актер: А что тебе за дело? И отчего ты мешаешься в наш с Заратустрой спор? Уж не полагаешь ли ты, что он нуждается в адвокатах?
Зритель: Это касается и меня и всех в этом зале.
Неужто страх не подсказал тебе, что я могу быть Заратустрой? Так знай же, это я.
Актер: Как я могу освободить себя и всех вас от этой роли? Не я создал ее. Конец моей драмы тяготит меня. Где мой убийца?
На сцену выходит Драматург.
Драматург: Как отвратительно ты играешь сегодня, Заратустра! В чем дело?
Актер: Я ищу своего убийцу. Мой доктор только что поставил диагноз глубокого душевного расстройства. Кто ты?
Драматург: Я тот, кто написал эту пьесу.
Актер: Нетороплив же ты, спаситель мой, но наконец-то здесь ты. Так исцели ж меня, я жертва твоего искусства. Ты знаешь Заратустру (он срывает маску и, бросая ее, становится самим собой, просто человеком).
Драматург: Да, это так. (Глядя на маску на полу.) Я создал его.
Актер-Человек: Пусть все роли всех сценических героев вернутся в твое черное отцовское сердце. Отчего ты позволяешь своему безумию переполнять мою плоть и кровь? Будь сам своим актером.
Пауза.
В конце этой сцены Актер обратился ко мне, спрашивая, как могу я хранить молчанье, наблюдая такое святотатство. Я поднялся со своего места в зале и прошел прямо на сцену,
Я: Я в изумлении наблюдал и представляю миру впервые за всю историю человечества истинно совершенный театр, явившийся нам, дар богов. До сих пор театр отражал страдания посторонних нам людей и объектов, но здесь, в Театре Спонтанности он раскрывает наши собственные горести. До сих пор он был жертвой, он служил выдуманным богам, но теперь он возродился к жизни. До сих пор драматург предавал актера, актер предавал зрителя, но здесь и теперь все они воссоединились, В этом безумном акте, вызванном протестом зри- гелей против драматурга и актеров, мы вызволяем высочайшую форму смеха и облегчения. Это драма, создавшая самое себя через собственное отрицание.
Драматург: Мне представляется, что это и будет концом театра,
Я: Да, и, следовательно, абсолютно нет. Прежде чем восстановление истинного творческого театра станет возможным, все его элементы и части должны быть разрушены одна за другой, до их исконного первозданного основания. Это будет проклятие всей механистической организации театра и возрождение хаоса. И когда в конце этой театральной революции не останется уже ничего — драматурги, актеры, зрители, все исчезнет — лишь тогда из этого хаоса может вновь возникнуть дух, дающий рождение чистому театру, театру гения, театру всеобщей фантазии, Театру Спонтанности.
Драматург: Теперь я понял. Да, я подлец и фальсификатор. Но пьеса не может возникнуть иначе, чем будучи написана. Быть — значит быть, и письмо есть и всегда будет вульгарной формой бытия всего непреходящего.
Я: Все театры прошлого, все их произведения были дорогой к театру, который возник сегодня и 'здесь. Это конечная форма драматического искусства.
Драматург: Кто же будет писать такую драму?
Я: Это драма, в которой каждый участник является своим драматургом, актером и зрителем. «Слово» было не в начале, оно было в конце.
Драматург: Теперь я понимаю.
Я: Если вы или кто-либо из этого зала вновь попытаетесь поставить свою драму прошлого здесь, на этой сцене, они обрушат на вас, на традиционного привычного героя и на каждого в этой аудитории комическое, освобождающее и очищающее действие. Играя себя, ты словно наблюдаешь себя в зеркале своего собственного «Я», раскрывшимся с этой сцены навстречу всем зрителям. И вот это-то отражение и вызывает самый искренний смех в других и в тебе самом, потому что в этом зазеркалье ты видишь собственный мир прошлых страданий, растворенный в воображаемых событиях. Бытие внезапно перестает быть болезненным и горьким, но становится забавным и комическим. Все огорчения, испытанные вами в прошлом, вспышки гнева, ваши желания, ваши радости, ваши восторги, ваши победы, ваши триумфы освобождаются от огорчения, гнева, желания, радости, восторга, победы, триумфа, т. е. освобождаются от всего[1]. Теперь ты можешь сказать себе: Да я ли это был? (и то же самое может быть сказано любым из твоих товарищей — актеров и зрителей). Был ли он когда- либо таким, тот кто сейчас на сцене? Об этом мы предоставим судить богу. А безудержный смех, который преодолевает и невзгоды и победы, останется в нашем зале.
Пауза.
Актер: Было бы неплохо узнать, что порождает ; гот смех.
Я: Я думаю, что смех возник, когда Господь увидел сам себя. Это произошло на седьмой день созидания. 1>ог-творец оглядел плоды своего шестидневного труда и упал со стула от хохота над самим собой.
Актер: Здесь же возникает и театр.
Я: Да, в то время как он смеялся, под ним вырастала сцена. Вот она, у нас под ногами.
Этот сюжет имеет многочисленные версии. Вот одна и ( них: Актер в роли Заратустры появляется на сцене. Зритель, наивно полагавший, что пред ним реальный Заратустра, прорывается из зала на сцену. К своему глубокому разочарованию, он обнаруживает, что его одурачили. Но после того, как Актер, исполнявший роль Заратустры, продолжает настаивать на реальности своего образа, возникает спор. Психиатр, присутствующий На спектакле, и публика становятся на сторону актера. Зритель кажется почти потерпевшим поражение, когда на сцену выходит Драматург, крайне раздраженный его вмешательством в действие. Но самоуверенный Актер требует, чтобы и Драматург также признал в нем Заратустру и воздал ему должное; Драматург, создатель этого образа, настаивает на своем и объявляет себя как творцом пьесы, так и самого Заратустры. Актер, тщеславие и сознание которого глубоко уязвлены, обращает спой гнев против Драматурга, обвиняя последнего в том, что тот предал его, расстроив его личностное в выдуманном образе. В это время гром и молнии раздаются в театре и сцена преображается. Зритель исчез, маска Заратустры спадает с лица Актера, и все узнают в нем Чарльза Мэйера, живущего в двух кварталах от театра на Чамбэрз-стрит. Он в своей комнате, разговаривает с Драматургом, который также стал самим собой, неким Тони Коллинзом, обсуждающим с последним любопытные метаморфозы, только что происшедшие с ними. В это мгновение на сцену поднимается зрительский режиссер, разрешающий все их сомнения. Человек, который появился на сцене в качестве Зрителя, был не просто зрителем; он был настоящим Заратустрой, который не мог вынести зрелища карикатуры на себя самого. Итак, все заканчивается комедией и смехом, и Театр спонтанности открывает свои двери публике.
Зрительский театр — театр общения (общности). Такое общение, порождающее драмы и актеров, воспроизводящих их, разумеется, не какое угодно общение, не общение, носящее абстрактный характер, нет, это наш городок или местечко, дом, в котором мы живем. А актеры — это не какие угодно люди, абстрактные люди, нет, это наши близкие, наши отцы и матери, наши братья и сестры, наши друзья и соседи. А драмы, которые мы рождаем, — это не драмы, зреющие в умах великих художников, это драмы, которые еще не произошли, которые возникают здесь и сейчас в нашей обыденной жизни, в умах обыкновенных смертных. Другими словами, мы имеем дело с драмой на том уровне, когда четкое отделение эстетического от терапевтического еще не имеет особого значения и задолго до того, как- возникает различие между индивидуальным и универсальным.
Это некая общность актеров, в которой не выделяется особая категория зрителей. Наша искренность и цельность значат гораздо больше, чем их артистизм. Состояние катарсиса восходит от зрителя к актеру и от актера назад к зрителю.
[1] Raison D’etre — смысл бытия (фр.)
Конец цитаты.
Окончание отсюда http://pd-v-np.livejournal.com/3920.html
ЗРИТЕЛЬСКАЯ ДРАМА
Иллюстрацией зрительской драмы является сюжет, озаглавленный «Годхэд — комедиант». ’)тот сюжет был поставлен на сцене театра спонтанности.
Вена, Детский Театр, 1911
•Драматург
•Зритель
•Я (Дж Л. Морено)
•Все Зрители — аудитория
Сцена подготовлена для постановки драмы «Дела Заратустры» неизвестного драматурга. Входит Актер в роли Заратустры. Как только он начинает играть и произносит первые строки своей роли, на сцену из зрительного зала выходит Зритель. Актер в крайнем удивлении, сцены и диалоги с этой минуты носят импровизационный характер.
Зритель (глядя на Актера): Твои глаза не похожи на глаза Заратустры. Где морщины, где преклонный возраст Заратустры? Где горб, где его горе?
Актер взглядывает на собеседника, ошеломленный и в возмущении.
Зритель (вытаскивая бумагу из кармана): -Здесь на этой театральной афишке написано: «Сегодня вечером мы покажем »Дела Заратустры". Будут поставлены сцены из его жизни". Но никто не может сделать это, кроме Заратустры. (Вскакивая на помост), Как ваше имя, сэр?
Актер: Заратустра.
Зритель: Это действительно так?
Актер: И так и не так — чужая жизнь на пару часов.
Зритель: Два часа — это не его сто тысяч.
Пауза.
Зритель: О! Да как только попала к вам эта роль? Что если Заратустра видит из своей могилы это воскрешение в такой жалкой и чуждой его духу плоти. Мертвый не может спорить. О, актер, пусть живые живут, мертвых -предоставим мертвым. Заратустра здесь неуместен. Я призван, чтобы воззвать к нему. Оставь эту роль, дай ему остаться собой. Ты в нерешительности? Так представь же нечто худшее, нечто более опасное для себя. Заратустра не умер! Он все еще жив, он где-то здесь в этот самый момент. Он живет в этом городе, а днем гуляет по хорошо знакомым тебе улицам и местечкам, или еще, чтобы все поставить на свои места: сегодня вечером он здесь, в этом театре. Он сидит здесь в этом зрительном зале! Здесь! День за днем он видит этот фарс, пародию на свою жизнь на этой жалкой сцене. О, послушай и остановись. Он выйдет из-за кулис (Зритель, исполняя роль Заратустры, падает на сцену). Он падает на колени и будет униженно молить тебя (обнимая ноги Актера) и...
Актер (прерывая Зрителя и словно продолжая свою мысль, с сарказмом): Он молит меня остановиться, играть себя, не его, раскрыть себя вместо того, чтобы раскрывать его.
Зритель: Это Конфликт Заратустры-зрителя и Заратустры-актера.
Актер: А что тебе за дело? И отчего ты мешаешься в наш с Заратустрой спор? Уж не полагаешь ли ты, что он нуждается в адвокатах?
Зритель: Это касается и меня и всех в этом зале.
Неужто страх не подсказал тебе, что я могу быть Заратустрой? Так знай же, это я.
Актер: Как я могу освободить себя и всех вас от этой роли? Не я создал ее. Конец моей драмы тяготит меня. Где мой убийца?
На сцену выходит Драматург.
Драматург: Как отвратительно ты играешь сегодня, Заратустра! В чем дело?
Актер: Я ищу своего убийцу. Мой доктор только что поставил диагноз глубокого душевного расстройства. Кто ты?
Драматург: Я тот, кто написал эту пьесу.
Актер: Нетороплив же ты, спаситель мой, но наконец-то здесь ты. Так исцели ж меня, я жертва твоего искусства. Ты знаешь Заратустру (он срывает маску и, бросая ее, становится самим собой, просто человеком).
Драматург: Да, это так. (Глядя на маску на полу.) Я создал его.
Актер-Человек: Пусть все роли всех сценических героев вернутся в твое черное отцовское сердце. Отчего ты позволяешь своему безумию переполнять мою плоть и кровь? Будь сам своим актером.
Пауза.
В конце этой сцены Актер обратился ко мне, спрашивая, как могу я хранить молчанье, наблюдая такое святотатство. Я поднялся со своего места в зале и прошел прямо на сцену,
Я: Я в изумлении наблюдал и представляю миру впервые за всю историю человечества истинно совершенный театр, явившийся нам, дар богов. До сих пор театр отражал страдания посторонних нам людей и объектов, но здесь, в Театре Спонтанности он раскрывает наши собственные горести. До сих пор он был жертвой, он служил выдуманным богам, но теперь он возродился к жизни. До сих пор драматург предавал актера, актер предавал зрителя, но здесь и теперь все они воссоединились, В этом безумном акте, вызванном протестом зри- гелей против драматурга и актеров, мы вызволяем высочайшую форму смеха и облегчения. Это драма, создавшая самое себя через собственное отрицание.
Драматург: Мне представляется, что это и будет концом театра,
Я: Да, и, следовательно, абсолютно нет. Прежде чем восстановление истинного творческого театра станет возможным, все его элементы и части должны быть разрушены одна за другой, до их исконного первозданного основания. Это будет проклятие всей механистической организации театра и возрождение хаоса. И когда в конце этой театральной революции не останется уже ничего — драматурги, актеры, зрители, все исчезнет — лишь тогда из этого хаоса может вновь возникнуть дух, дающий рождение чистому театру, театру гения, театру всеобщей фантазии, Театру Спонтанности.
Драматург: Теперь я понял. Да, я подлец и фальсификатор. Но пьеса не может возникнуть иначе, чем будучи написана. Быть — значит быть, и письмо есть и всегда будет вульгарной формой бытия всего непреходящего.
Я: Все театры прошлого, все их произведения были дорогой к театру, который возник сегодня и 'здесь. Это конечная форма драматического искусства.
Драматург: Кто же будет писать такую драму?
Я: Это драма, в которой каждый участник является своим драматургом, актером и зрителем. «Слово» было не в начале, оно было в конце.
Драматург: Теперь я понимаю.
Я: Если вы или кто-либо из этого зала вновь попытаетесь поставить свою драму прошлого здесь, на этой сцене, они обрушат на вас, на традиционного привычного героя и на каждого в этой аудитории комическое, освобождающее и очищающее действие. Играя себя, ты словно наблюдаешь себя в зеркале своего собственного «Я», раскрывшимся с этой сцены навстречу всем зрителям. И вот это-то отражение и вызывает самый искренний смех в других и в тебе самом, потому что в этом зазеркалье ты видишь собственный мир прошлых страданий, растворенный в воображаемых событиях. Бытие внезапно перестает быть болезненным и горьким, но становится забавным и комическим. Все огорчения, испытанные вами в прошлом, вспышки гнева, ваши желания, ваши радости, ваши восторги, ваши победы, ваши триумфы освобождаются от огорчения, гнева, желания, радости, восторга, победы, триумфа, т. е. освобождаются от всего[1]. Теперь ты можешь сказать себе: Да я ли это был? (и то же самое может быть сказано любым из твоих товарищей — актеров и зрителей). Был ли он когда- либо таким, тот кто сейчас на сцене? Об этом мы предоставим судить богу. А безудержный смех, который преодолевает и невзгоды и победы, останется в нашем зале.
Пауза.
Актер: Было бы неплохо узнать, что порождает ; гот смех.
Я: Я думаю, что смех возник, когда Господь увидел сам себя. Это произошло на седьмой день созидания. 1>ог-творец оглядел плоды своего шестидневного труда и упал со стула от хохота над самим собой.
Актер: Здесь же возникает и театр.
Я: Да, в то время как он смеялся, под ним вырастала сцена. Вот она, у нас под ногами.
Этот сюжет имеет многочисленные версии. Вот одна и ( них: Актер в роли Заратустры появляется на сцене. Зритель, наивно полагавший, что пред ним реальный Заратустра, прорывается из зала на сцену. К своему глубокому разочарованию, он обнаруживает, что его одурачили. Но после того, как Актер, исполнявший роль Заратустры, продолжает настаивать на реальности своего образа, возникает спор. Психиатр, присутствующий На спектакле, и публика становятся на сторону актера. Зритель кажется почти потерпевшим поражение, когда на сцену выходит Драматург, крайне раздраженный его вмешательством в действие. Но самоуверенный Актер требует, чтобы и Драматург также признал в нем Заратустру и воздал ему должное; Драматург, создатель этого образа, настаивает на своем и объявляет себя как творцом пьесы, так и самого Заратустры. Актер, тщеславие и сознание которого глубоко уязвлены, обращает спой гнев против Драматурга, обвиняя последнего в том, что тот предал его, расстроив его личностное в выдуманном образе. В это время гром и молнии раздаются в театре и сцена преображается. Зритель исчез, маска Заратустры спадает с лица Актера, и все узнают в нем Чарльза Мэйера, живущего в двух кварталах от театра на Чамбэрз-стрит. Он в своей комнате, разговаривает с Драматургом, который также стал самим собой, неким Тони Коллинзом, обсуждающим с последним любопытные метаморфозы, только что происшедшие с ними. В это мгновение на сцену поднимается зрительский режиссер, разрешающий все их сомнения. Человек, который появился на сцене в качестве Зрителя, был не просто зрителем; он был настоящим Заратустрой, который не мог вынести зрелища карикатуры на себя самого. Итак, все заканчивается комедией и смехом, и Театр спонтанности открывает свои двери публике.
Зрительский театр — театр общения (общности). Такое общение, порождающее драмы и актеров, воспроизводящих их, разумеется, не какое угодно общение, не общение, носящее абстрактный характер, нет, это наш городок или местечко, дом, в котором мы живем. А актеры — это не какие угодно люди, абстрактные люди, нет, это наши близкие, наши отцы и матери, наши братья и сестры, наши друзья и соседи. А драмы, которые мы рождаем, — это не драмы, зреющие в умах великих художников, это драмы, которые еще не произошли, которые возникают здесь и сейчас в нашей обыденной жизни, в умах обыкновенных смертных. Другими словами, мы имеем дело с драмой на том уровне, когда четкое отделение эстетического от терапевтического еще не имеет особого значения и задолго до того, как- возникает различие между индивидуальным и универсальным.
Это некая общность актеров, в которой не выделяется особая категория зрителей. Наша искренность и цельность значат гораздо больше, чем их артистизм. Состояние катарсиса восходит от зрителя к актеру и от актера назад к зрителю.
[1] Raison D’etre — смысл бытия (фр.)
Конец цитаты.