m_d_n (m_d_n) wrote in rabota_psy,
m_d_n
m_d_n
rabota_psy

Categories:

Жизнь и терапевтическая жизнь

Cо страницы http://ruspsy.net/phpBB3/viewtopic.php?f=543&t=1039

© Виктор Каган, докт. мед. наук, клинический психолог, поэт, публицист. Даллас. США. http://vekagan.livejournal.com

Психотерапия и жизнь: экзистенциальная практика по Александру Алексейчику*

*Отрывок из книги «Психотерапия жизнью: Интенсивная терапевтическая жизнь Александра Алексейчика». Вильнюс, 2008. Стр. 207—238.

- Что это вообще такое - психотерапия? Это по типу игры – кто кого переиграет?
- Никто никого не переигрывает потому, что никто ни во что не играет.
- Ну, а что же это такое?
- Это – жизнь.
- А в чем отличие?
- Психотерапия – это очищенная и ускоренная жизнь.
- Ишь ты.

Разговоры психологов (собр. П. Гавердовской)

Вопрос не в том, как вылечиться, а в том, как жить.
Джозеф Конрад

...Человек, открытый жизни и изменениям, рискующий быть собой и создавать бытие вокруг себя.
Галина Миккин

Ни один из предлагавшихся в отечественной психотерапии подходов не вызывал такой поляризации мнений и отношений, как интенсивная терапевтическая жизнь (ИТЖ) – от апологетики по вечным рецептам кумиротворения до рядящегося в одежды опровержения отвергания, точно схваченного Виктором Шкловским: «...пришли посмотреть на цветок и для удобства на него сели» [1]. При этом за исключением небольшой дискуссии [2], стимулированной попыткой М. Розина [3] «сесть на цветок», до сих пор не было сколько-нибудь целостного анализа ИТЖ как терапевтической системы. Парадоксальная, казалось бы, ситуация, а, впрочем, и интересная психологически: страсти бурлят, не находя достаточного выражения в слове, когда сотни психотерапевтических мыльных пузырей оседают на полках книгами. Случайность?

«Бумажных текстов» у А. Алексейчика не много [4]. Создавая гипертекст практики ИТЖ, он не слишком озабочен писанием. Кажется, даже испытывает некоторую настороженность по отношению к «мысли изреченной», вольно или невольно следуя исихастской традиции невыговаривания [5]: «...я много работаю, но очень мало пишу. Очень трудно в спорах передать эту мультимногомерность интенсивной, цельной живой работы <…> Боюсь, что многие пишущие о своей работе психотерапевты становятся более поэтами, мечтателями в психотерапии, чем практическими работниками».

Тем не менее, тексты все-таки есть – многоплановые, метафоричные, ироничные, насыщеные, а порой и перенасыщеные, но и в них, не утаивая ничего, А. Алексейчик явно умалчивает о чем-то, больше вопрошает, чем отвечает на вопросы. Его ответы часто считают так или иначе неприличными, забывая, что «Неприличных ответов не бывает – бывают неприличные вопросы» (О. Уайльд). Его вопрошание встречают с раздражением, забывая, что «Гениальных ответов не бывает – бывают гениальные вопросы» (А. Кабаков). Его обвиняют в мегаломании, но он смиренно принимает границы – свои и возможного, даже в профессиональном кураже не заступая за них, не покушаясь на произнесение несказуемого и объяснение необъяснимого.

Жанр его терапии и текстов – про-живание и пере-живание. Он не вы-говаривает некую тайну не потому, что выговорить не умеет, а потому, что вы-говоренная тайна перестает быть тайной – теряет свою силу: «Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему негодна, как разве выбросить ее вон на попрание людям» (Матф., 5:13). Он подводит к тайне, а как ты ее откроешь, откроешь ли и какой она для тебя окажется – твоя свобода или несвобода, которые ты выбираешь сам. «Когда мы объясним все, останется некий метафизический остаток, который на самом деле все и объясняет» (Г.И. Будкер). Я бы сказал, что «метафизический остаток» как раз и образует главное в ИТЖ – то, что рискует остаться не увиденным, если вы ослеплены физической стороной происходящего.

У каждого свои ассоциации. У меня А. Алексейчик и ИТЖ ассоциируются со «Сталкером» Андрея Тарковского (мужество хождения в «запретные зоны»), психотерапией Милтона Эриксона (неотделенность от жизни) и EST-тренингом В. Эрхарда (создание ситуаций peak experience).

Мы познакомились без малого двадцать лет назад, когда Александр, о котором я до того что-то скандальное слышал, но особенно не вслушивался, давал короткий семинар в Ленинграде. Наше получасовое общение не столько заинтересовало меня, сколько чем-то зацепило. Примерно через полгода я ехал в Огниково преподавателем на Школу Молодых Психологов, в программе которой была и группа Александра.

Путь лежал через Москву, где я поделился с коллегами намерением попасть в группу Алексейчика и услышал в ответ, что «это тест на порядочность, и приличные люди в этом фашизме не участвуют», после чего не участвовать, естественно, не мог – необходимость определиться в своем отношении была, а наклеивание полученных из чужих рук бирок претило.

Бодались мы с Александром на той группе крепко, но я получил то, о чем Александр позже написал: «...часы приносят такой опыт, такой целительный эффект, который в обычной хронической жизни... мы получаем за годы». Встреча в том смысле, в каком о ней говорится в «молитве гештальтерапии» [6], состоялась – я открылся ИТЖ, а она открылась мне. Были еще две группы. Одна – на семинаре «Балтийские звезды», где мое принятие ИТЖ поставило меня в довольно жесткую оппозицию ко многим коллегам и помогло выстаивать в ней. Вторая – на ежегодном семинаре Александра в Вильнюсе незадолго до моего отъезда. А в промежутках и потом по сей день – «группа на двоих» в коротких встречах, в посиделках до утра, в переписке. Мебиусова петля замкнулась, и можно, не меняя позиции, посмотреть не только на ИТЖ через призму психотерапии, но и на психотерапию через призму ИТЖ.

Но о чем мы, собственно, говорим, рассуждая о психотерапии? Понятие психотерапия относится к классу размытых (fuzzy) понятий [7] смысл которых понятен каждому отдельно, но договориться о котором всем вместе трудно. После выхода книги Д. Зейга и М. Мьюниена [8] пытаться дать ее определение, не впадая в вольное или невольное эпигонство, практически невозможно. По мало-мальски непредвзятом и строгом размышлении приходишь к согласию с великим скептиком Т. Зазом в том, что «... термин психотерапия обозначает различные принципы (секулярной, то есть светской) этики и их применение на практике. ... каждый метод и каждая школа психотерапии представляет собой систему прикладной этики, выраженную в идиоме лечения. Каждый из этих методов и каждая из школ несет на себе отпечаток особенностей личностей их основателей и приверженцев, их устремлений и ценностей» [9]. Иначе говоря, психотерапия есть самоактуализация терапевта в сфере этической практики.

Не возвращаясь к обсуждению медицинской и немедицинской моделей психотерапии [10], замечу, что это модели теоретические, намечающие полюса психотерапевтического континуума. В практике же речь идет не об альтернативах, а о разных пропорциях, разных соотношениях фигуры и фона в гештальте психотерапевтического действия: что в одной модели фигура, в другой – фон, и наоборот. Мне представляется более важным соотнесение лишь отчасти совпадающего медицинское- немедицинское с объективное- субъективное в психотерапии вообще и ИТЖ в частности.

Даже фокусируясь на симптоме-мишени, психотерапия возможна и имеет шанс быть успешной лишь тогда, когда носитель симптома [11] переживает симптом как нечто нежелательное, когда в симптоме концентрируется и через него заявляет о себе нечто собственно к болезни не относящееся. Человека приводит за помощью не сам симптом, а его пере-живание и связанные с ним переживания [12] тот смысл, который человек симптому придает, причем в значительной своей части – смысл не-сказуемый, не-вербализуемый, не-осознанный и, как правило, расщепленный, внутренне конфликтный. А психотерапевт, стало быть, фокусом своей работы имеет не сам по себе симптом, а его переживание. Вот пример, каких множество в практике каждого из нас.

Девочку 11-ти лет приводит на прием мать из-за недержания мочи и кала, которое саму девочку не только не тревожит, но, кажется, и нравится ей – она размазывает кал по стенке около подушки и т.д. Картина впечатляющая! Только что вышедший из лона «большой психиатрии» - я «набрасываюсь на симптомы» и делаю все, что могу. Пока однажды не замечаю, что девчонка соревнуется со мной и побеждает. Каждый раз она приходит на прием, разве что не торжествуя открыто: «Ну что?! Взяли вы меня?!». Уловив это, на очередном приеме в ответ на жалобы матери, что, мол, все так же, если не хуже, и победный взгляд девочки, говорю матери: «Знаете, я был неправ. Ваша дочь достаточно выросла и достаточно разумна, чтобы самой определять, что ей нравится, а что нет. Какое я имею право отнимать у нее то, что ей нравится, и мучить ее? Нравится – пусть делает» и прощаюсь. Мать онемела от возмущения, подхватила дочь и выскочила из кабинета, а через несколько недель позвонила и рассказала: «Я была страшно зла на вас, на дочь, на себя – что не добилась продолжения лечения; мы молча прошли коридор второго этажа, спустились на первый, дошли до гардероба, оделись и вышли на крыльцо – все в гробовом молчании; на улице она вдруг сказала: «Он что – совсем дурак, что ли?!» - и все, с тех пор она суха и чиста».

Это было на заре моей психотерапевтической работы и случилось не как воплощение терапевтического замысла, но как давший урок акт отчаяния (иногда растерянность – особый вид мобилизации). При желании, хотя и с некоторыми натяжками, можно ассоциировать случившееся с техниками предписания симптома, парадоксальной интенции и т.д. Однако, техники вне терапевтического диалога не работают. Мы можем подбираться к переживаниям/смыслам пациента в ходе клинической работы, с помощью интерпретаций или тестов, но в конечном итоге должны принять, что «Объективной реальности не существует, это лишь иллюзия сознания, существует лишь объективация реальности, порожденная известной направленностью духа. <…> Смысл должен быть соизмерим с моей судьбой. Объективированный смысл лишен для меня всякого смысла. Смысл может быть лишь в субъективности, в объектности есть лишь издевательство над смыслом» [13] Моя задача как терапевта состоит не в том, чтобы проникнуть в эти смыслы (пациент вправе повторить слова 10-летнего мальчика: «... на вопрос, «Что бы ты хотел попросить у Бога?», могу ответить – это мой секрет. И я не собираюсь разглашать его»), а в том, чтобы создать условия, в которых пациент имеет возможность прожить и пережить эти смыслы сам полнее и иначе.

Происходит ли это в ИТЖ и, если происходит, то как? И чем, собственно говоря, ИТЖ отличается от обычно проводимых воркшопов и тренингов? Я буду опираться на живой опыт групп, в которых участвовал сам, и на свой опыт жизни в них, руководствуясь позицией Дона Хуана в изложении К. Кастанеды – значение события определяется взятым у него уроком. Начну с начала – с процедуры формирования группы, которую один из «посидевших на цветке» назвал введением в фашизм.

Действительно, формирование группы Алексейчиком не вписывается ни в медицинскую модель, в которой группу формирует психотерапевт без какого-либо участия пациентов – по, так сказать, медицинской целесообразности, ни в модель психологическую, в которой участие добровольно и ограничено только заданным форматом группы. Здесь же происходит что-то несусветное. Большое скопление народа. Кто-то хочет попасть в группу, кто-то просто посмотреть на этот цирк пришел и даже наблюдателем не останется. Но что-то витает в воздухе, атмосфера наэлектризована.

Когда уже начинают искры проскакивать, появляется Алексейчик и в заранее образовавшийся сам собой пустой круг сажает человек 5—7, оставляя за собой право добавить еще кого-нибудь – подвешивает в вибрирующей атмосфере возможность своей протекции. Дальше любой из не попавших в число избранных волен войти в круг и попытаться добиться от избранных принятия в группу – сказать или сделать неизвестно что, но так, чтобы избранные захотели его принять. Никаких правил для избранных нет: захотят – примут, не захотят – не примут. Робеющие, наигранно бодрые, наглые... всякие – соискатели по очереди заступают на периферию круга, что-то говорят, отвечают на вопросы, кто-то остается, кто-то уходит, несолоно хлебавши. И все как-нибудь образовалось бы тихо-мирно к какому-никакому удовольствию собравшихся, если бы не Алексейчик, который то начинает куражиться, то не мытьем, так катаньем добивается того, что кто-то уже принятый вылетает из группы, то позволяет группе принять кого-то за просто так, то вдруг призывает добровольца, который выгонит из группы парочку принятых, чтобы самому войти, и т.д. и т.п. ...Так продолжается до тех пор, пока он не сочтет, что можно, наконец, остановиться.

В связи с одной только этой процедурой на Алексейчика навешано больше моральных бирок, чем в свое время наград на Леонида Ильича. Позволю себе, оставив морализацию любителям, поделиться теми уроками, которые мне удалось взять у Александра, побывав в шкуре соискателя. Замечу, что влезая в нее, я не был его фаном – играли роль и его непринятие многими вполне уважаемыми коллегами, и профессиональные клише, и смесь профессиональной ревности с соревновательностью, и предложение Александра включить меня в группу «по протекции» (блат, мол, это нехорошо, это он не любит, а протекция совсем другое дело – с усмешечкой), принять которое я не мог (виделось мне в этом нечто одновременно похлопывающее по плечу и обязывающее).

Войти в группу, быть в принятым в нее – задача на совмещение конгруэнтности и аутентичности. Я должен остаться своей подлинностью, приняв подлинность ситуации, в которой нахожусь, и подлинность тех, к кому обращаюсь. Другими словами, я должен добровольно пойти на испытание одного их глубинных навыков психотерапевта и самого ядра своей психотерапевтической сущности – встав «голым среди голых», сделать то, что делаю (или думаю, что делаю) в ежедневной работе. По-настоящему встать, а не сыграть роль голого в спектакле тренингового упражнения. Это – ответственный выбор, о необходимости которого мы столько рассуждаем на теоретических семинарах и талдычим пациентам, а теперь вот я сам должен его сделать – страшно [14]...

Но почему я, собственно говоря, должен принимать это безобразие как подлинность? Ага, защиты заговорили, ответственный выбор побоку – противная съеженность страха сменяется приятной расправленностью плеч. Рубильник с треском переведен с внутреннего локуса контроля на внешний. Теперь под красивым покрывалом проповеди о необходимости безусловного таким-какой-он-есть принятия пациента уже не режут глаз мои неспособность или нежелание так же принять коллегу и приписывание ему неких мотивов вместо взаимодействия здесь-и-сейчас с такой-какая-она-есть реальностью. И можно метать стрелы гнева праведного и морализации, не замечая, что мои слова об Алексейчике говорят больше обо мне, чем о нем: смысл происходящего находится не в форме происходящего, а в головах воспринимающих/переживающих происходящее точно так же, как по словам А. Избицера «...образность музыки пребывает в той же степени в головах слушателей, как и образность поэзии – в головах читателей» [15].

Процедура вхождения в группу ставит профессионала перед ключевыми вопросами его профессиональной и человеческой идентичности, позволяя погрузиться в осязаемо подлинную реальность, чтобы увидеть эти вопросы и попытаться ответить на них. Приняв процесс формирования группы как подлинность, у него можно взять много уроков. Замечу лишь, что решение входить в группу, быть наблюдателем или вовсе не участвовать, как и мои мотивы решения, этика моей мотивации и эстетика осуществления решения – урок не менее важный, если, конечно, я хочу и могу себе позволить взять его.

Можно ли построить другую процедуру формирования группы, открывающую участникам и наблюдателям те же возможности, но так, чтобы им приятно было, чтобы она была дающим урок воплощением добра? Этот вопрос предполагает существование некоего общего знания того, что есть добро, и каковы его условия, причины. Но существует ли такое знание?

«Личностное действие – это то, для чего не надо указывать никаких причин, что невыводимо из того, как принято в данном обществе, невыводимо и совершилось не потому, что в данной культуре такой навык и так уговорились считать, поступать, делать. Ведь что мы называем личностным деянием? Что выделяет личностно действующего человека или индивида? А вот то, что для его поведения нет никаких условных оснований. Оно безусловно. <…> для зла и нечестности всегда есть причины, мы интуитивно их всегда ищем и никогда их не ищем для добра и честности. Вот именно потому, что по самому содержанию и определению этих понятий, состояний, они не нуждаются ни в каких причинах» [16].

Поэтому вслед за М. Мамардашвили и В. Гроссманом [17] я говорю – нет, мы не знаем ни что такое добро, ни, тем более, каковы его причины. Более того, мы даже далеко не всегда узнаем добро в лицо. Там, где появляется претензия на знание добра и его причин, страдают в первую очередь те, на кого это добро должно пролиться [18].

Но если предположить существование такого знания, мы должны будем согласиться с Т. Элиотом: «Из чего же нам делать добро? Только из зла – больше не из чего». Выгнать пару коллег из группы, чтобы занять их место, и соблазнять людей такой возможностью – ах, как нехорошо! Между тем, в соблазне этом есть смысл, поскольку в нем моделируется самая обычная житейская ситуация, в которой такие вещи порой даже не замечаются, воспринимаясь как нечто само собой разумеещееся и вполне невинное. Не потому ли модель эта вызывает такое отторжение, что обнажает напряженный драматизм обычно не замечаемого? Вот, я тороплюсь куда-то и ухитряюсь влезть в полный автобус перед носом у давно его ожидавших – я отнял у них кусок времени их жизни (а самое дорогое, что дал нам Бог, это время нашей жизни), который они протопчутся на остановке до прихода следующего автобуса, опоздав к чему-то, возможно, куда более важному, чем толкавшая меня маленькая забота. Тот, кто в этом смысле безгрешен, пусть бросит в Алексейчика камень. Жизнь, однако, не библейская притча, и грешники мечут камни, умаляя грехи свои – но лишь в собственных глазах [19].

И это тоже – часть терапевтической жизни. В ней за все приходится платить. Заплатит ли выгнавший за содеянное или группа заплатит ему за свершение? Я видел и то, и другое. Если же говорить о нравственности, то формирование группы, как, впрочем, и ее дальнейшая жизнь, представляется мне психологической практикой нравственности – деланием, а не теоретизированием.

Один из ключевых процессов отбора в группу – экспресс-диагностика потенциальных участников. Взаправдашность драматической напряженности прекрасно проявляет остающееся скрытым в спокойной обстановке, требуя от ведущего высшего пилотажа диагностики. На моих глазах Алексейчик четырежды (!) находил предлог вывести и все-таки вывел из группы участника, которого он дотоле никогда не видел и которого группа, проявляя чудеса человеколюбия, принимала вновь и вновь, как бы разделяя негодование стоящих за кругом: «Такой милый человек... жалко... несправедливо – он же так хочет». Не новичок в психиатрии, я не сразу понял истоки упорства Алексейчика, но в дальнейшем общении с выведенным мог убедиться в том, что его желание войти в группу мотивировалось довольно специфически и он реально рисковал психотическим срывом, а группа при его участии – срывом работы. По рассказам мне известен случай психотического срыва после группы ИТЖ, проходившей без отбора, у человека и раньше имевшего психическое расстройство. Но мне известны такие срывы и после приятных во всех отношениях групп. Экспресс-диагностика нужна не только в психиатрическом, но и в психологическом смысле – для построения группы как своего рода творческого ансамбля, в котором одни участники не будут заглушать других, а взаимодействие индивидуальностей не выродится в усилия лебедя, рака и щуки.

Драматическая напряженность формирования группы за сравнительно короткое время решает задачу сплочения, избавляя от обычных – достаточно долгих, «разогревочных» и не слишком продуктивных – этапов. Это перекликается с когда-то услышанным мной рассказом о работе в одной из частных немецких клиник. Записавшиеся в группу приходят на первый сеанс, сидят в холле и ждут приглашения перед приоткрытой дверью. Уже прошло назначенное время начала, а из-за нее никто почему-то не выходит. Они ждут, но в конце концов решаются заглянуть за дверь. За столом в центре зала сидит человек и читает книгу, никак не реагируя на их попытки спросить, заговорить. Они потихоньку начинают просачиваться в зал, рассаживаются – он читает. Сидят в молчании, переглядываются, переговариваются, недоумевают, пробуют привлечь его внимание, начинают роптать, возмущаться и выражать свое возмущение вслух – никакой реакции. В общем, в течение 45 минут обстановка накаляется, появляются решительные лидеры, в адрес сидящего за столом раздаются все более крепкие выражения, и когда в него уже вот-вот стулья полетят, он встает и спокойно говорит: «Господа, первый сеанс групповой психотерапии закончен». Отличное поле для психологической диагностики, группа сплочена и на следующем, втором сеансе она уже там, где при обычной методике была бы только на пятом-шестом. Хотя, конечно, некрасиво так над людьми измываться.


Мне кажется интересным обратиться к сплоченности группы ИТЖ, так как, на мой взгляд, она отличается от сплоченности в большинстве других подходов. Полный и глубокий анализ сплоченности дает Р. Кочюнас [20], в частности, указывающий: «Развитие, укрепление сплоченности группы является одной из главных задач терапевта с самой первой встречи группы. Обычно этому способствует уменьшение тревоги участников группы, обеспечение некоторой структурированности работы группы, особенно в начальной стадии, и установки самого терапевта – уважение участников, их безоценочное принятие, эмоциональная теплота». Д. Слепова [21] подчеркивает, что «Сплоченность выражается в совпадении у членов группы основной системы ценностей, связанных с процессом работы; интеграция группы проявляется в том, что все члены группы начинают разделять общие цели групповой деятельности».

Реже обращают внимание на то, что «При отождествлении сплоченности группы с теплой и уютной атмосферой в группе может сложиться впечатление, что она тем больше, чем больший комфорт испытывают участники группы. Но это ошибочное впечатление. <…> Каково отношение между сплоченностью и напряжением в группе? Напряжение необходимо для продуктивной работы психотерапевтической группы.

Однако, говоря о ценности напряжения, важно избегать крайностей. Если оно бывает настолько велико, что его не может компенсировать ни сплоченность, ни взаимопритяжение участников, в группе могут начать действовать центробежные силы, увеличивается сопротивление работе группы и желание ее покинуть. Обычно при большом напряжении возникает страх самораскрытия, увеличивается чувствительность к критике по отношению к себе. Иначе говоря, падает психотерапевтический потенциал группы.

Одинаково нежелателен в психотерапевтическом отношении и слишком спокойный ход группы, когда сплоченность начинает превращаться в стремление уйти от неприятных чувств, тем, конфликтов, когда участники чувствуют себя слишком комфортно, начинают не замечать те проблемы, которые побудили их прийти в эту группу. Возникает иллюзия, будто они уже разрешились или стали неактуальными. В таких условиях психотерапевтическая группа превращается в оазис в таящем угрозу, полном неожиданностей внешнем мире. Сплоченность группы из психотерапевтического фактора превращается в препятствие для психотерапевтических изменений. Во имя комфорта и безопасности в жертву приносятся психотерапевтические цели группы» [22].

Исходя из сказанного, баланс напряжения и сплоченности в ИТЖ представляется оптимальным – группу не покидают не только участники, но и вольные в любой момент незаметно удалиться наблюдатели (больше того, когда в рамках одного семинара работает несколько групп, все наблюдатели часто собираются в группе ИТЖ), а психотерапевтический потенциал групп очень высок. Сплоченность в ИТЖ проявляется не намерением, но действием, и поверяется не интенсивностью, но эффективностью действия – она результирует 1) мою личную, 2) ответственную и 3) свободу поступать так или иначе по отношению к группе, другим ее членам, ведущему, процессу работы и т.д при том, что каждый другой, группа в целом и ведущий обладают такой же свободой («Свобода это когда свобода одного упирается в свободу другого и имеет эту последнюю своим условием» - М. Мамардашвили). Ответственность как основа выбора (классический «ромб целеполагания»: Чего я хочу? – Что я делаю, чтобы достичь этого? – К чему приводит то, что я делаю? – Как я узнаю, что достиг желаемого?) и как готовность нести ответственность перед другими за то, что я делаю. Индивидуальные и групповые различия локуса контроля ответственности не отменяют того факта, что сведение ответственности только к одному из полюсов обессмыслило бы ее.

В повседневной жизни эта полнота ответственности часто маскируется событийным рядом, сиюминутными интересами и эмоциями – человек далеко не всегда отдает себе отчет в том, что его беды и проблемы слишком часто (хотя, конечно, не только) являются платой за то, что сделал он сам [23]. В ИТЖ ответственность предельно обнажена, сгущена, подчеркнута, выведена в центр круга и тем самым позволяет ее членам быть свободными [24] и сплачивает группу; связанные с системой работы индивидуальные ценности совпадать не обязаны, структурированность работы группы далеко не очевидна участникам, правила безопасности не вводятся, уровень тревоги и напряжения достаточно высок, обычные знаки взаимного уважения отнюдь не обязательны, равно как и поведенческие оболочки безусловного принятия, ударение делается на яростности, а не на прекрасности «прекрасного и яростного мира» (А. Платонов). Здесь каждый имеет право на все, на любой шаг, если готов принять и нести ответственность. Не раз и не два мне приходилось слышать, что Алексейчик превращает группу в банку со скорпионами по отношению друг к другу и овечек на заклание по отношению к нему. И вот сейчас – время вспомнить эпизод из жизни группы.

Шел к концу последний, третий день, когда один из участников смог и решился сформулировать проблему. Он не может говорить «нет», возражать, высказывать не слишком приятные для других мысли и т.д. Он не позволяет всему этому проявляться в общении, но в результате накопившееся напряжение выливается как раз на тех, кого он любит, из-за чего после каждого такого прорыва он ненавидит себя. Видно было, каких огромных сил ему это стоило сказать все, как он напряжен и волнуется. Надо сказать, что это было достаточно неожиданно – высокий, успешный, обаятельный красавец, в глазах, правда, печаль бездонная, но и она вроде и подчеркивает все это. (Я прошу читателя ненадолго прервать чтение и представить себе или припомнить возможный ход собственной работы в подобных случаях). Дальше произошло вот что (А – Алексейчик, У – этот молодой человек; воспроизвожу по памяти).
- А.: Скажи, а в группе у нас есть кто-то, кто тебе не нравится, кого ты не любишь?
- У. (после долгого и явно трудного для него размышления): Да... наверное... есть...
- А.: Наверное или есть?
-У. (с неловкостью): Есть.
- А.: Кто это?
- У. Опять долгая и трудная пауза, после которой, глядя прямо на этого человека, он сухим горлом выговорил имя.
- А.: Вот интересно, а чего это он сидеть позволяет себе? Скажи ему – пусть встанет, ты же стоишь, а он сидит перед тобой!
У. просит встать, и тот встает.
Здесь я должен сделать ремарку. Поднятый оказался как раз тем, кто при формировании группы вошел в нее, выгнав двоих, а в дальнейшей работе был очень закрыт, холодно-рассудочен, скор на жесткие суждения.
- А.: Сделай с ним, что хочешь! Накажи его, как хочешь! И пусть только попробует сопротивляться!
- У. (после очень долгой паузы): Ты будешь стоять на цыпочках 10 минут. (Тот встал).
- А.: Как ты думаешь, есть в группе люди, которые тебя любят?
У. После смущенной паузы называет трех человек.
- А.: Ну, если они тебя, правда, любят, то сделают для тебя, что угодно. Попроси их – пусть встанут перед тобой на колени. Если правда любят, то встанут.
У., которого требование А. явно смутило, в конце концов все-таки попросил их встать перед ним на колени. И они встали! Все трое. Немая сцена... Но тут он сделал то, без чего все предшествующее имело бы (если бы имело вообще) совсем иной смысл. Он молча встал на колени перед ними.


По моему впечатлению, такие моменты, в которых из сора бытовых, повседневных, мелких, низких вещей и событий прорастает высокая поэзия молитвенности, в которых «высокое-низкое», «мелкое-великое», «грязное-чистое», «низкое-возвышенное» перестают быть оценочными альтернативами и становятся полюсами, между которыми только и может существовать энергетика жизни и ее духа – такие моменты ближе всего к сути сплоченности в ИТЖ. Это сплоченность общностью Высшего, перед которым можно предстать только в одиночестве. Та сплоченность, которая позволяет Алексейчику вводить в группу своих детей, а им – входить в группу. Сплоченность, в которой нет «ни эллина, ни иудея», ни старшего, ни младшего, ни отца, ни сына, ни правого, ни неправого, а есть стремление и поиск участвующих.

(Продолжение в следующем посте)
Tags: автор
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments