Паранойя и цикл насилия
"Любезная мама Евдокия Федоровна Курдюкова. Спешу вам написать, что я нахожусь в красной Конной армии товарища Буденного, а также тут находится ваш кум Никон Васильич, который есть в настоящее время красный герой.
…
Во-вторых строках сего письма спешу вам описать за папашу, что они
порубали брата Федора Тимофеича Курдюкова тому назад с год времени. Наша
красная бригада товарища Павличенки наступала на город Ростов, когда в
наших рядах произошла измена. А папаша были в тое время у Деникина за
командира роты. Которые люди их видали, - то говорили, что они носили на
себе медали, как при старом режиме. И по случаю той измены, всех нас
побрали в плен и брат Федор Тимофеич попались папаше на глаза.
И папаша начали Федю резать, говоря - шкура, красная собака, сукин сын и разно, и
резали до темноты, пока брат Федор Тимофеич не кончился. Я написал тогда
до вас письмо, как ваш Федя лежит без креста. Но папаша пымали меня с
письмом и говорили: вы - материны дети, вы - ейный корень, потаскухин, я
вашу матку брюхатил и буду брюхатить, моя жизнь погибшая, изведу я за
правду свое семя, и еще разно. Я принимал от них страдания как спаситель
Иисус Христос. Только вскорости я от папаши убег и прибился до своей части
товарища Павличенки.
…
И Сенька спросил Тимофей Родионыча:
- Хорошо вам, папаша, в моих руках?
- Нет, - сказал папаша, - худо мне.
Тогда Сенька спросил:
- А Феде, когда вы его резали, хорошо было в ваших руках?
- Нет, - сказал папаша, - худо было Феде.
Тогда Сенька спросил:
- А думали вы, папаша, что и вам худо будет?
- Нет, - сказал папаша, - не думал я, что мне худо будет.
Тогда Сенька поворотился к народу и сказал:
- А я так думаю, что если попадусь я к вашим, то не будет мне пощады. А
теперь, папаша, мы будем вас кончать...
И Тимофей Родионыч зачал нахально ругать Сеньку по матушке и в
богородицу и бить Сеньку по морде, и Семен Тимофеич услали меня со двора,
так что я не могу, любезная мама Евдокия Федоровна, описать вам за то, как
кончали папашу, потому я был усланный со двора.
Опосля этого мы получили стоянку в городе в Новороссийском. За этот
город можно рассказать, что за ним никакой суши больше нет, а одна вода.
Черное море, и мы там оставались до самого мая, когда выступили на
польский фронт и треплем шляхту почем зря...
Остаюсь ваш любезный сын Василий Тимофеич Курдюков. Мамка, доглядайте
до Степки, и бог вас не оставит".
Вот письмо Курдюкова, ни в одном слове не измененное. Когда я кончил,
он взял исписанный листок и спрятал его за пазуху, на голое тело.
- Курдюков, - спросил я мальчика, - злой у тебя был отец?
- Отец у меня был кобель, - ответил он угрюмо.
- А мать лучше?
- Мать подходящая. Если желаешь - вот наша фамилия...
Он протянул мне сломанную фотографию. На ней был изображен Тимофей
Курдюков, плечистый стражник в форменном картузе и с расчесанной бородой,
недвижный, скуластый, со сверкающим взглядом бесцветных и бессмысленных
глаз. Рядом с ним, в бамбуковом креслице, сидела крохотная крестьянка в
выпущенной кофте, с чахлыми светлыми и застенчивыми чертами лица. А у
стены, у этого жалкого провинциального фотографического фона, с цветами и
голубями, высились два парня - чудовищно огромные, тупые, широколицые,
лупоглазые, застывшие, как на ученье, два брата Курдюковых - Федор и
Семен.
_
Исаак Бабель. Конармия. Письмо.
…
Во-вторых строках сего письма спешу вам описать за папашу, что они
порубали брата Федора Тимофеича Курдюкова тому назад с год времени. Наша
красная бригада товарища Павличенки наступала на город Ростов, когда в
наших рядах произошла измена. А папаша были в тое время у Деникина за
командира роты. Которые люди их видали, - то говорили, что они носили на
себе медали, как при старом режиме. И по случаю той измены, всех нас
побрали в плен и брат Федор Тимофеич попались папаше на глаза.
И папаша начали Федю резать, говоря - шкура, красная собака, сукин сын и разно, и
резали до темноты, пока брат Федор Тимофеич не кончился. Я написал тогда
до вас письмо, как ваш Федя лежит без креста. Но папаша пымали меня с
письмом и говорили: вы - материны дети, вы - ейный корень, потаскухин, я
вашу матку брюхатил и буду брюхатить, моя жизнь погибшая, изведу я за
правду свое семя, и еще разно. Я принимал от них страдания как спаситель
Иисус Христос. Только вскорости я от папаши убег и прибился до своей части
товарища Павличенки.
…
И Сенька спросил Тимофей Родионыча:
- Хорошо вам, папаша, в моих руках?
- Нет, - сказал папаша, - худо мне.
Тогда Сенька спросил:
- А Феде, когда вы его резали, хорошо было в ваших руках?
- Нет, - сказал папаша, - худо было Феде.
Тогда Сенька спросил:
- А думали вы, папаша, что и вам худо будет?
- Нет, - сказал папаша, - не думал я, что мне худо будет.
Тогда Сенька поворотился к народу и сказал:
- А я так думаю, что если попадусь я к вашим, то не будет мне пощады. А
теперь, папаша, мы будем вас кончать...
И Тимофей Родионыч зачал нахально ругать Сеньку по матушке и в
богородицу и бить Сеньку по морде, и Семен Тимофеич услали меня со двора,
так что я не могу, любезная мама Евдокия Федоровна, описать вам за то, как
кончали папашу, потому я был усланный со двора.
Опосля этого мы получили стоянку в городе в Новороссийском. За этот
город можно рассказать, что за ним никакой суши больше нет, а одна вода.
Черное море, и мы там оставались до самого мая, когда выступили на
польский фронт и треплем шляхту почем зря...
Остаюсь ваш любезный сын Василий Тимофеич Курдюков. Мамка, доглядайте
до Степки, и бог вас не оставит".
Вот письмо Курдюкова, ни в одном слове не измененное. Когда я кончил,
он взял исписанный листок и спрятал его за пазуху, на голое тело.
- Курдюков, - спросил я мальчика, - злой у тебя был отец?
- Отец у меня был кобель, - ответил он угрюмо.
- А мать лучше?
- Мать подходящая. Если желаешь - вот наша фамилия...
Он протянул мне сломанную фотографию. На ней был изображен Тимофей
Курдюков, плечистый стражник в форменном картузе и с расчесанной бородой,
недвижный, скуластый, со сверкающим взглядом бесцветных и бессмысленных
глаз. Рядом с ним, в бамбуковом креслице, сидела крохотная крестьянка в
выпущенной кофте, с чахлыми светлыми и застенчивыми чертами лица. А у
стены, у этого жалкого провинциального фотографического фона, с цветами и
голубями, высились два парня - чудовищно огромные, тупые, широколицые,
лупоглазые, застывшие, как на ученье, два брата Курдюковых - Федор и
Семен.
_
Исаак Бабель. Конармия. Письмо.