alexandranikol (alexandranikol) wrote in rabota_psy,
alexandranikol
alexandranikol
rabota_psy

Характеры в литературе. Анастасия Цветаева: Б.С.Т.

6/6
РАССТАВАНИЯ

«Подходила Пасха. Мне шили платье – белый шелк, кружева валансьен, шлейф. С высокой талией, как во времена Первой империи.
Я готовила Борису подарок – его мечту: мотоцикл.
Шла закупка необходимой мебели для столовой, спальни.
Незадолго до свадьбы квартира была почти устроена, вещи из магазинов и приданое привезены. 

День свадьбы. Я прохожу залой, гостиной, вхожу в кабинет папы.
- Папа, - говорю я и не могу унять волнение в голосе, - я пришла просить твоего благословения! Благослови меня...
Папа тронут. Он не ждал от меня – такого старинного...
Позже Д. сказала мне, что папа считает себя виноватым, что не сумел уберечь меня... Дорогой папа!..

... Мы живем на Средней Пресне, в Предтеченском переулке. Доустраиваю квартиру с охотой. Радость тормозится равнодушием Бориса: уют, мной любимый, ему не нужен. Он помогает вешать, нести вещи, отстраняет меня от тяжелого, вредного, но душой не участвует.

...Лето в Москве! Как знакома эта начинающаяся пыль...
И опять я одна, жду Бориса. А вдруг роды начнутся раньше – бывает же! Так тяжело уже стало ходить!.. Обида бросается мне в сердце и голову. Как он может оставлять меня одну в это время? Час за часом ожидание становится все тяжелее. Откуда приходят слезы? Из каких-то темных глубин, где таятся предчувствия, копится горе. Отчего все немило сейчас? Я могу играть, ноты ждут, гармония звуков – утешит... Нет, растравит! «Почему не читаю?» - говорю я себе и себе отвечаю: «Потому что – жду!» Зачем, для чего выходить из своей души, жертвовать ею, входить в душу другую, какие-то дни и часы жить одной жизнью с этой душой, так привязываться – и вдруг его нет, ты ему не нужна, он находит себе жизнь где-то рядом, а ты – ты ничего не находишь, не ищешь, не хочешь искать, а только тоскуешь, потому что продолжаешь жить с ним, которого нет!.. Какая нелепость! Какой дикий удел!... Если не хочешь быть несчастной лютым несчастьем – осознай и ожесточись, растопчи тоску, выйди из той души, держи свою двумя руками, не давай себя, отбери, стань собой! Мужественно прими одиночество. Чтоб тобой не играли как в биль-бокэ: прыг к тебе, прыг от тебя – хватит...
В те ли дни было, что Борис вернулся после двух дней отсутствия? Похудевший, в пыли, со сломанным мотоциклом.
- Асенька, если б вы знали, как чудесно нестись на нем, вы бы... После родов я непременно вас прокачу!
- Мне, Боря, недостает только этого...

...Написанный мной в палате, где родился мой первенец, рассказ о Пушкине имел странное содержание: от «я» (мужского) шло повествование о том, как этот кто-то, в одиночестве и печали, шел по Москве, ночной, летом – и как услыхал за спиной шаг, тяжелый, в нем было что-то от металла – его догонял человек. Подошедший был в длинном пальто, рука была заложена за отворот, старомодный, другая была за спиной, и ею он держал шляпу, высокую, с изогнутыми краями. Они пошли вместе, и их разговор был печален и странен. Пушкин, сошедший с памятника, темно говорил о том мире, о тоске жить не здесь, о бессилии нарушать запреты, - только ночью он может сойти – и перед зарей должен снова стоять на пьедестале и глядеть на ходящих внизу...
Откуда в те дни была эта мрачность, этот диалог двух бродящих в ночи?
Только помню восторг в лице Бориса, когда он прочел мной написанное.
- Это – лучшее, что вы написали! – сказал он.

 ... Я постоянно жила на самом краю души. Я тогда звала только слова, как: смерть, любовь, безнадежность. Мне не хватало воздуху. Жизнью всех вокруг были: спокойствие и обыденность. Моей жизнью были: нестерпимая красота – и смерть. Страницы моего дневника стали горьки. В них звучало негодование. Вспоминая Борисов ответ мне: «Прошлое? А что такое прошлое? Сломанная картонка!» - я писала: «Аплодирую Вам!»

Началось охлаждение в моих отношениях с ним. Что-то враждебное стало скользить между нами. Он становился моим обидчиком! Ребенок, ради которого мы, врозь после первого раставанья, соединили наши жизни, теперь, родившийся и на наших глазах растущий, только на часы и минуты любования им и умиления, интереса – вновь единил нас. С начавшейся семьей, во взрослых ролях мужа и жены, какая-то горечь пала на нас, на каждого – по-своему. Борис часто и надолго уходил – к товарищам? К матери?..
Словно вздох лег между нами. В Борисе скользили холод, жестокость.

Борис, отпустите меня на волю, я не нужна вам, вы только от гордости захотели меня вновь рядом...
Восемнадцать лет! Тишина...

Лицо папы, родное, доброе, старое, сейчас больное и с близоруким взглядом от снятых очков. Руки поверх одеяла. Пахнет лекарствами.
- Ася,- говорит папа тихим голосом,- я слышал, что у тебя не ладится твоя семейная жизнь. Что же, можно исправлять ошибки... Пока я жив, всегда будет у тебя с малюткой кров над головой и все, что вам надо для жизни. Обдумай, голубка...- И я подхожу и целую папу застенчиво и благодарно.
Это было 28 августа... 30-го... полуосенний, полулетний день...голос Марины:
- Ася, все кончено. Папа скончался.
Я больше ничего не помню – ни похорон, ни кладбища Ваганьковского. Призрачная толпа, призрачный катафалк... Трафарет торжественных похорон в душе умер.

...Брат Андрей (я пока живу у него, собираемся скоро ехать, укладываюсь) ждет Бориса и меня к обеду. Брат любит, чтоб все чин-чином – если сестра, значит, разливает суп... И чтобы без опоздания! Мне немножечко иронично от его барских мужских блажей! Но у каждого ведь свои...
Проводив Марину, я опаздываю в Трехпрудный. Андрей, уже знаю, злится. В воротах – мою руку хватает цыганка. Я выхватываю:
- Мне некогда, я не могу! Да и гадать мне – поздно!
- Ай-ай-ай!.. – Голубые белки глаз, черный огонь очей, полумесяцы серег, серебряных, и над сборами пестрой юбки до босых пяток – пушкинская? лермонтовская? шаль с плеч.
Мой миг любованья принят за согласие. Взгляд на мою ладонь, горячий шепот:
- Слушай меня, правду скажу! Два человека схоронила – ох, один молодой – уже время прошло. Вот, вот близко горе твое – старый в землю пошел. Слушай, правду скажу! (Стою, замерев.) Думаешь, вдвоем едешь? Вещи укладываешь? Поедешь – одна...
Уже не слушаю, сыплю в темную руку мелкое серебро, бегу по мосткам. Сердце бьется.
- Ну-ну, опоздала, как всегда! Садись! (брат Андрей).
Он звонит, чтоб подавали обед. И они с Борисом продолжают разговор об охоте.

Вечером Борис мне:
- Я хочу поговорить с вами... Ася, я хотел вам сказать... Нам надо еще раз попробовать расстаться. Если смогу без вас – я вам напишу: вы свободны. Если не смогу...
Сердце бьется.
Через три дня я уехала к Марине в Крым.
Марине был двадцать оди год, мне – девятнадцать.

Феодосия предвоенных лет! Та, через фиту! Полная уютных семейств, дружеских праздничных сборищ, ожидания гостей, наивного восхищенья талантом, готовая с первого взгляда на юный эскиз, с первого звука смычка, с первой строфы стихов венчать дерзновенного – словно Перикла народ; словно Капитолий Коринну.

Не чувство влекло меня в эти часы – мысль, величье.

Освобождение от личных шквалов судьбы и огромная усталость от пережитого... Я с тоской ждала письма Бориса, которым решится моя участь...

...С моря дул ветер. Его шум и шум моря полнили душу каждый раз вновь заново, трепетом и в тот час, когда, казалось, усталость дня опускала крылья, прося забвенья, покоя, - в сердце всплескивалась забытая завороженная мощь – и не назад рвалась она, к оставленному, утраченному, - а вперед...

На почтовом листе, линованном, всего полторы строчки, почерк Бориса: «Дорогая Ася! Вы свободны. Б.Т.»

Вся взметнувшаяся боль – бывшего. Облик написавшего! Сросшесть. Но, не давая шевелиться и разрастись, крылья свободы, покрывая боль, уж поднялись за спиной...»

Tags: задумчиво
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments