alexandranikol (alexandranikol) wrote in rabota_psy,
alexandranikol
alexandranikol
rabota_psy

Характеры в литературе. Анастасия Цветаева: Б.С.Т.

5/6
РАЗРЫВЫ

«Путешествие! Что сравнится с тобой из сокровищ жизни?

Ты – стихия, подобная морю, пожару, волшебствам осеннего леса, подобная метаморфозам небес, расцветающих закатами и Авророй, чертежами созвездий и россыпями одиноких звезд, льющих солнечные лучи и лунные бездны... В горных цепях туч бой молний и радуг, и вдруг, когда вовсе не ждешь, - тишина... Так и ты, Стихия Движенья, Неизвестности, Новизны и Неожиданностей, в смене дня и ночи купающая начала и концы, - куда ты несешься, как Гоголем воспетая Тройка, сметая разлуки и горести всесильным дыханьем, поящая нектаром забвения готовую отчаяться душу, - Путешествие...

...В Москве зима, а у нас, у Лазоревых берегов на горе, поросшей мимозами, - весна... В синюю звездную ночь у нас горела елочка, и за бутылкой вина и тортом мы вспоминали Москву. Мысленно поздравляли Марину и Сережу, подняв за них новогодние бокалы.

Шел 1912 год!
Что сулил нам Новый год? Решимся ли мы соединить наши жизни так, как это делают все, поселимся ли мы вместе после нужного для Москвы, для папы, чуднОго для нас, смешного «законного брака», или каждый пойдет своим путем, пренебрегая внешними формами? Останусь ли я жить за границей, если Борис захочет жить в Москве? Поеду ли с ним? Останусь ли жива или умру? Мы ничего не знали. Мы прислушивались, может быть, к душевным движеньям друг друга, проверяли отношение друг к другу? Бог весть...

В добрые дни Борис был ко мне внимателен. Но откровенности душевной, ровной меж нами, - не получалось. Причина лежала в нем: я всегда могла говорить обо всем, что поняла и почувствовала. Но его сдержанность, отвращавшая угрюмо, застенчиво и немного брезгливо от того общения, которое ему было чуждо природно, мне (ответно-деликатно, зеркально) закрывала рот...

Иногда он казался совсем непонятным по какой-то холодности сердечной, по фантастической отвлеченности, к которой не было пути и в которой он замыкался, как в крепости, недоступный притоку простых человеческих чувств. Он мог холодно наблюдать – слезы (это я пережила поздней)...

...И вот однажды он мне рассказал, как его брат Николай, получив на экзамене на аттестат зрелости при округе не ту отметку, которую, считал, заслужил, - «подошел к экзаменатору и дал ему пощечину».
Негодование комом сжало мне горло. Овладев собой, я сказала ледяным тоном: «Какой грубый человек ваш брат!»
Я не помню ответа! Но эти свои слова я помню отлично. С них начался наш первый разрыв с Борисом. Я не помню – ни его словесный ответ, ни каких-либо ссор между нами ни до этого случая, ни после него. Но то, что последовало после мною сказанного, было – решение Бориса уехать назад в Россию.
Этому трудно поверить, и я, сколько могу полвека спустя, попытаюсь объяснить две вещи: это его решение – при моей беременности и мое согласие на его отъезд, не смягченное моей беременностью. Может быть, проще всего для объяснения этих двух вещей будет предположить в нас двоих равную степень гордости? Оскорбленности? Или, тайно, каждый из нас стремился остаться наедине с собой по каким-то своим интеллектуальным свойствам? Или мы не по-настоящему любили друг друга, или мое материнство возросло уже до того, что мне отец моего ребенка не так уже и был нужен? Знаю одно: я не попросила Бориса остаться, даже в самый час его отъезда, и не испугалась остаться одна, ни одним движеньем – ни человеческим, ни женским не постаралась его решение смягчить. Но галантно предложила проводить его до русской границы, так как он плохо знал языки. И мы приступили к отъезду.
Чтоб не забыть: материальная сторона отсутствовала в наших поступках, то есть молчала по той причине, что я была вполне обеспечена матерью, не говоря об отце. Отъезд Бориса с этой стороны никак не влиял на мою жизнь.

... Папины письма и письма Марины, друзей продолжали идти на Ривьеру, а мы уже выходили из поезда на так недавно покинутом вокзале Варшавы, столицы Царства Польского. На другой день поезд увез Бориса в Москву, а я осталась одна в Варшаве.

Я думала о моей предстоящей безрадостной жизни с Борисом. Еще не вошла печаль от Бориса в мои дни, когда Нилендер назвал меня «музыкой Паганини – зловещей и прекрасной».

Чем я была виновата, что так шла моя жизнь, что на восемнадцатом году я была так одинока, так далеко, с такой невозможностью кому-нибудь о себе поведать, получить – от кого? - помощь.
Я ни в чем не каялась, никого не винила. Все шло, как должно было быть, раз так поступалось, так подсказывала душа. Встреча с Борисом дала много горечи... Понять меня во всем могла одна Марина. И я скоро с ней свижусь. А пока – мне надо ездить и ездить, чтоб заглушить тоску. За месяц я объездила девятнадцать городов, это – помню. И весь узор моих переездов того месяца я чертила самым малопонятным образом: я катала хлебный шарик и кидала его на карту. Куда он падал – туда брала билет.

Милый папа с его наставляющими советами в письмах – что осматривать, где останавливаться, как лечиться...

...Я вспомнила себя в 1912-м перед дверью кладбищенской часовни, где погребены художник Бастьен Лепаж и его ученица – художница Мария Башкирцева... Во всю заднюю стену – последняя картина Марии: углем, огромная, бледная, - так несходная со всеми дотоле написанными, реалистическими. Аллегорический? Если память мне не изменяет – скамья. Дерево. Не платан ли? В воздухе ли с него листья? На земле. Фигура женщины. В темном? Уходящее, тающее, прощающееся – отступающее, слабея, в смерть?
«Она скоро, может быть, и за мной? Родами?» - думаю я.
Стою. Одна. Боря!
С далеких вокзалов – гудки поездов.
»

Tags: задумчиво
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments