alexandranikol (alexandranikol) wrote in rabota_psy,
alexandranikol
alexandranikol
rabota_psy

Характеры в литературе. Анастасия Цветаева: Б.С.Т.

4/6
ПЕЧАЛИ

«..Однажды вечером пришел из тьмы
Печальный принц в одежде серой.
Он говорил без веры, ах! А мы
Внимали с верой...» (М.Ц.)

«Начиналась зима. Я редко видела Бориса.

Потому ли, что наши отношения не влились в какую-либо форму, потому ли, что вернулся из-за границы папа, но я, не разбираясь до дна в Борисе, не хотела огорчать папу рассказом о нем, ему непонятном.

Борис продолжал жить своей, мне неизвестной жизнью, не рассказыая о своей семье. Это был восемнадцатилетний юноша, и идея брака шла ему в голову не более, чем мне. Связать себя еще крепче с Борисом, «выйти замуж» (слова для меня вообще смешные, враждебные и ненужные) – нисколько не подходило мне. Я не знала его семьи. Я не знала ничего о нем, кроме узора наших внутренних отношений. Я в них запуталась героически-недоуменно. Чему тут могло помочь внешнее? Знакомство с семьей, «свадьба»? Никогда в моей одинокой грусти не была я дальше от этих слов, чем теперь. Мне надо было понять суть дела меж нас. А она не давалась. Я росла. Борис оставался юношей.

Никто не знает ничего толком о моем романе с Борисом. Мне так грустно, но причины этой грусти совсем не те, которые мне хотят предложить... Я ничего не знаю о будущем. Я ненавижу вопрос секса, который ничему не помог, а только даже, может быть, отдалил нас друг от друга... Ничего, ничего не знаю – я люблю Б.С.Т., этого Бориса, с которым мужское и женское в нас заставило меня «сблизиться» и в котором нет нежности, а она мне нужна. Я устала от трудных чувств... Я думала, этот шаг упростит наше будущее, мы перестанем биться об пол, как пойманные огнем насекомые, я хотела свободы от пола – и я заставила себя переступить порог. Но получилось совсем не то, чего я ждала, я ничего не победила, не стала другой, я осталась тою же, я, наоборот, рванулась назад, к отрочеству, и от всей непонятности всего со мной и с Борисом мне иногда хочется умереть...

Судьба (Бог?) перевернула все совершенно неожиданно – я вдруг оказалась матерью, я! Семнадцати лет! Значит, в этом и был, может быть, смысл всего, тайный, и я не пойму его, пока не обрету этого ребенка. Разве я могу оттолкнуть его, единственно реального во всем этом? Который захотел быть!

Первой, кому я сказала, была, конечно, Марина. Она совсем за меня не испугалась. Оживилась, очень обрадовалась, заинтересовалась. Одобрила мое решение. Сережа поздравил меня. Я так согрелась возле них, так вошла в роль матери, точно уж давно живу в ней.

Лёра покачала головой, вздохнув, но не стала мне отсоветовать, а задумалась, посмотрела на меня, улыбнувшись и, похлопав меня по плечу: «Ах, Настенька, Настенька...»

Я не помню, как принял Борис весть о ребенке. На тех днях туман. Не знаю, что он ответил на мое решение – уехать за границу, там родить, вдали от «общества». ...
И какое счастье – на него я теперь оперлась – моя материальная независимость, мамой оставленный капитал... 

Д-р Ч-ий написал письмо папе, что мое здоровье требует лечения за границей, и папа, всегда беспокоившийся обо мне с детства, о моей хрупкости и сходстве с мамой, - стал немедленно делать все, что требовалось для отъезда: поехал в банк, написал во все города, где я должна была остановиться – у него везде были друзья, и стал объяснять мне, как я должна ехать, к кому обратиться... Я слушала с грустью. У меня не было никаких планов. Я уезжала – для папы, а ему этого нельзя было знать.  

Я не помню радости от сборов. Но сборы шли. И в один осенний вечер переступил порог нашего дома – вошел ко мне «печальный принц в одежде серой» - В.О. Нилендер. Услышал ли он о том, что я уезжаю? Не помню. Он стоит и смотрит, как в 1909 году... Мы ходим, как тогда, по зале, гостиной, до дверей кабинета, и назад – точно не было этих без малого двух лет...

Все, что мучило меня в Борисе, - его одиночество, от которого знобило, как на ледяном ветру, его внезапное, почти стихийное неизлечимое отбиранье себя назад, – вдруг окунулось во встрече с Нилендером в такой родной жар пониманья, в такое нечеловеческое чутье, в такое приятие всех моих мук, что (да есть ли они? Они – кончились?) я не помню никаких событий – ни жестов, ни слов, сказанных в тот вечер. Как горячий ветер согревает продрогшее тело, так насыщало его волшебное чутье мое растерявшееся примолкшее сердце, так долго жившее возле Бориса одним любованием и служением, отвыкшее от внимания и тепла. Насмешливо чертила рука судьбы рисунок нашего прощанья – мы натыкались на корзины и чемоданы, уже раскрытые для укладки вещей, я уезжала – с другим, с которым себя связывала, который ехал со мной потому, что был связан со мной...

Брестский вокзал. Мороз. Много друзей на вокзале вечером 3 декабря 1911 года. Марина с Сережей уговорились, проводив после ухода моего поезда папу с вокзала, вернуться назад на вокзал: менее чем через час? Полтора? Уходит поезд, в котором едет в Варшаву Борис. Надо сделать так, чтобы папа не увидел его. В Варшаве мы встретимся.»

Tags: задумчиво
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments