alexandranikol (alexandranikol) wrote in rabota_psy,
alexandranikol
alexandranikol
rabota_psy

Характеры в литературе. Анастасия Цветаева: Б.С.Т.

2/6
СМЯТЕНИЕ

«Лето 1911 года.
Борис Сергеевич уехал: не говоря мне куда, ничего о себе не рассказывая.

Я не знала, есть ли у него мать, отец. Упоминал о брате...
Кто обязует его ехать от меня, зачем – все было в тумане. Я не спрашивала. Вся встреча наша была настолько нереальна, будущее так темно, что и узнай я о его жизни что-то ясное – чему бы это помогло? Трудность лежала в нас, в необходимости преодолеть страх жизни (мне), в невозможности войти в жизнь, проститься с созерцанием жизни (ему). Перед этим блекли все другие вопросы – возраста, семей, обстоятельств. Расставаясь с ним, я хотела одного – встречи с Мариной.
Поезд мчал меня к ней, к Крыму, к дням детства. А в сердце горели строки письма Бориса Сергеевича. Он писал мне, что поезд летит, накрапывает дождь (в мое окно вагонное сиял синий день), и под деревом станции стоит нищий, один под бушующими ветвями. Так один в мире, как этот нищий, будет он, после меня, когда я его брошу, - а я непременно брошу его, он видел сон обо мне и себе и о том портрете умершей женщины, который висит в нашей зале, в этом сне все было ясно, и этого изменить нельзя. Не надо, чтобы я любила его, - разве я могу полюбить его – это ошибка! – надо, чтобы я скорее забыла его, отошла, оттолкнула, и чем дольше я этого не пойму, тем более тяжело, беспросветно будет ему после, - и я уже не могу читать, строки плывут в слезах...

(Как мне часто начинало казаться в нашу разлуку, что его – нет, приснился, ушел, растаял...)

Письма его были туманны, трагичны, темны (увы, не сохранились...), но во всех них сверкала сквозь тьму – развеется? – его почти обожающая, почти блаженная любовь ко мне. И, может быть, он приедет? Наша жизнь – соединится? Где? Как?

Будет? Неужели не будет? Как страшно жить...
«Мама! Дайте мне его! - говорила Наташа Ростова маме. – Голубушка, дайте мне его, мне его СЕЙЧАС нужно...»

...Был день, когда я уезжала в Феодосию встречать Б.С.Т., – и все путалось. Я не помню, ни с кем ехала, ни одна ли. Не помню ни Феодосии – ничего.
Поздно вечером подъехали к дому Макса. Холмы были темны, стрекотали цикады.
- Борис Сергеевич, вы в первый раз увидите море?
- Да, моря я никогда еще не видел...          
А оно уже шумело. Еще это счастье! Показать ему море... Вместе стоять у него! Я еще не успела додумать, дочувствовать, когда (коляска еще только останавливалась у калитки) Борис Сергеевич легким прыжком соскочил на землю. И – пропал в темноте.
Я окликнула. Позвала. Его нет... Удивляясь, огорчаясь, я пошла вперед, туда, где он исчез. Он стоял у моря, сложив руки на груди, и потрясенным – и все-таки ледяным – голосом вдохновенно и отрешенно читал. Забыв меня, забыв все на свете. Дрожал, торжественно, голос, и был рокот его «р»:

«Я видел море. Я измерил
Очами жадными его,
И пред лицом его поверил
Я мощи духа моего...»*

*Полежаев

Слова шли медленно, будто он их рождал – из себя.
И было что-то одержимое в его слиянности с морем, он был – там, без остатка, весь. От обоих веяло холодом. Я стояла одна, уже покинутая, в эту первую нашу ночь – морскую.

- Вам не холодно? – спросила я вдруг. – Почему-то очень свежо. Я – в пальто, а вы...
- Я взял из дому пальто, - отвечал он, - а затем в поезде мне показалось, что оно совершенно лишнее, и я выкинул его в окно...
- Пальто? Выкинули? Но как же – зачем?
- О, это мне совершенно не нужно, - вы же знаете, я и зимой хожу в пиджаке. Я зря его взял.
И он рассказал, как однажды в сильный мороз он так шел по Москве, на него глядели с негодованием, и он вдруг встретил брата Николая. Тоже в пиджаке. Они шли вместе – и на лицах прохожих было явное к ним отвращение. Так они долго ходили – говорили о чем-то – и в каком-то страшном переулке за Горбатым мостом – натолкнулись на третьего такого же, «в одном пиджачишке»... Это был брат Сергей. Они шли, смеясь, а прохожие сторонились и спешили от них прочь. Рассказ этот, как все рассказы Б.С.Т., был передан в гиперболических выражениях, на границе юмора и сарказма.

В одном из последних писем своих Б.С. мне писал, чтобы я была снисходительна : в жизни, в быту, где мы еще не встречались, быают часы, когда в жаре или усталости дня человеку ничего не хочется, кроме кваса или капустного пирога... Я этим строкам улыбнулась, почти – да, конечно! – радостно: ведь и мне это было ведомо! Значит, он отлично поймет, что нам, в теперешней стадии отношений, надо уехать куда-нибудь в новое место, где мы среди незнакомых людей были бы только вдвоем, с минимумом быта. И – без жары, от которой тупеешь! Сидя у моря, в его рассвете, ласковые к нему за то, что оно здесь (единственное прохладно!), и к рассвету – за его свежесть, мы говорили о том, как скорее уехать в туман, в горы, где никто нас не знает, не видит. Там – место таким, как мы...
Говорили о том, что уедем в Финляндию. О Марине и о Сереже. Я мечтала скорей их познакомить. Как они покажутся друг другу – Сережа и Б.С.?..

... Мы стоим на перроне – вчетвером. Вечер. Над Феодосией он дымится темным золотом, как рукоятка червленого кинжала; над городом – тучи...

В разговоре на вопрос Сережи о возрасте Борис, засмеявшись, сказал, что им – ровно лет. Я нахмурилась, насторожилась, но он так чудесно смеялся: Сережа старше меня на год, Борис Сергеевич – на полтора года? А я поверила, что ему двадцать семь! Но ведь это все равно, совершенно. Все круче тучи, все золоче закат, все сильней морской ветер, все ближе отход поезда...

«... Пора. Завязаны картонки,
В ремни давно затянут плед,
Храни, Господь, твой голос звонкий
И мудрый ум в шестнадцать лет!»

Так Марина описала тот день.»

Tags: задумчиво
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments