alexandranikol (alexandranikol) wrote in rabota_psy,
alexandranikol
alexandranikol
rabota_psy

Характеры в литературе. Анастасия Цветаева: Б.С.Т.

1/6
ВСТРЕЧА НА ЛЬДУ

 «Своим прозрачным как лед, синим взглядом он глядел в иные края; куда? Вот на это я бы не сумела ответить, и он не хотел говорить, закрытый на все замки. Но – в общении, в обращении он был совершенно прелестен: тонок, внимателен, безотказно и беспредельно умен, легок, весел, грациозен в любом повороте беседы, увлекателен в таланте речи, почти галантен (слава богу – почти!). И всегда с оттенком шутливости; и при всей этой «близости» - отдален, сомкнут, окружен кольцом ежеминутной возможности отступить: непроницаем.

Кто он, этот изумительный человек, до мозга костей насмешливый и – чую! –  до глубины сердца лиричный, не поддающийся осознанию и описанию, из них рвущийся, как угорь из рук?

Странное ощущение стояния у какого-то огромного gouffre* на краю, как перед открытым морем, откуда дует первозданным холодом, отрешенным и беспощадным, который тщится спрятать себя под маской веселья и шуток...»

*gouffre – бездонная пропасть

Далее компиляция из кн.: Анастасия Цветаева. «Воспоминания. В двух томах». М.: Бослен, 2008.
............ 

«...Мы катались – мои друзья по катку: Валя Карлова, Жорж Смирнов, их знакомые – девушки Забалуевы, –  когда на полном бегу возле нас зашипели, резко затормозив о лед, лезвия норвежских коньков и, смеясь и еще как на бегу дыша, стал среди нас человек в темно-желтой меховой шапке.

- Вы не знакомы?- спросила Валя, маленькая, полная, ловкая в своей черной плюшевой жакетке и кокетливой шапочке, из-под которой глянули на него и на меня ее темно-серые смелые глаза.

- Ася Цветаева!- сказала я, подавая руку.
- Бо’р’ис Т’р’ухачев!  

Это было 6 февраля 1911 года. Музыка гремела, летел снежок, синее небо вечера медленно, плавно кружилось над нами, и казалось, что кружится голова.
А музыканты играют новое, золотые трубы взлетают ко рту солдат, и ритм начинающей колдовать мелодии трогает наши коньки.

Как мы смеемся!.. Но через весь смех, все остроумие, которым мы щедро обмениваемся (разительное чувство сходства, в чем-то основном, кровном!) ,- осознание такого интеллекта рядом, такой личности, что немного – уже не от неба в снежинках – покруживается голова. И его «р», грассирующее (от него мне почему-то веет русской стариной, знатью «Войны и мира», книги, которую я недавно прочла)...

И (сказал, ему двадцать семь лет) кутающийся в плащ словесной игры так искусно-привычно, точно ему все сорок – сто сорок! – и он уже не первую эру живет на земле.

...Весь остальной февраль мы каждый день встречались на катке с Борисом Сергеевичем – так церемонно я звала его, настолько старше меня он мне казался. Он бы от всех меня защитил...
А весна проходила, грозя превратить лед катка – в снег и воду, вырвать из-под ног почву наших фантастически летевших встреч... Что же делать? Мир – такой богатый до него! – стал беден! Пресен. Господи, помоги!

...Вся весна проходила под его знаком.  Приближались экзамены. Я не занималась. Я была уверена, что хорошо сдам.
15 мая Б.С.Т. пришел ко мне. Сказал, что скоро уезжает. Далеко. И надолго. Сегодня пришел проститься. Мир рухнул из-под моих ног.
Мы беседовали, как всегда. В раскрытое окно – тополь серебристый. Синева. Затем – поздний час. И тогда он встал. Я зажгла лампу и пошла провожать. Дом спал. Я светила ему в передней (парадной): сейчас он переступит порог – и я закрою за ним засов... Когда вдруг – он шатнулся. Глаза изменились. Чтобы не упасть, он прислонился к стене.
– Вам плохо?
Кивок головы. И тогда, еле справляясь с лампой (на ней качнулось стекло) и с ним, взяв его под руку, я, забыв об уже раскрытой парадной двери, быстро и точно действуя, повела его, поддерживая, назад в мою комнату. Нелегко мы взошли на лестницу. Я уложила его на Лёрин диван в нашей детской, села рядом. Намочив полотенце, положила его на голову. Головокружение его проходило. Была слабость. Я меняла на голове лед, молчала. Сердце падало.
Ночь шла. Б.С.Т., приходя в себя, стал говорить – скупо – о своей жизни. С ним бывает плохо (он страшно зол на себя!..) Дурацкая история. Рванулся идти. Я удержала, сказав, что он упадет, а мне провожать его – трудно. Пусть лежит, это пройдет, и тогда...
Тогда – он стал восхищаться мной. И были стихи, все еще будто в бреду: «Хотите знать мою богиню?/ Мою Севильскую графиню?/ Нет, ни за что не назову...»
А затем – рассвет. И мы уж не можем расстаться. Светлым облаком на нас сходит веселье. Мы сидим у окна, горит крест Палашевской церкви, солнце встает.
Мы – как дети! Без конца смеемся... Не разнимаем рук. Но в кипенье нашего счастья падают вдруг странные слова его, предостерегающие: это ненадолго тьма отступила и безнадежность. Они вернутся, мы не должны обманываться! Это же все бред, моя любовь к нему! Это – роковая ошибка! Я не люблю его, - разве его можно любить? О, я разлюблю его, и он будет один, снова – один. О, какой он будет тогда, помня вот это утро...
И звучат строфы Лермонтова (он в семь лет упивался «Мцыри») – «Любовь мертвеца»...
Голос хладен, и в нем металл. (Он хотел уйти от себя, спастись? Но что-то его настигает...)

«Любви безумного томленья,
Жилец могил,
В стране покоя и забвенья
Я не забыл...»

Он не кончил стихи. Что-то сильнее их остановило голос. Он смотрел мимо меня, рот был сомкнут, взгляд устремлен, оторван, и был в его синеве – лед.
И опять стихи – (Сологуба) о смерти.

«То не голос трупа из могилы темной,
Я перед тобой!
Слушай, как восходит в твой приют укромный
Голос дерзкий мой!
Слушай, мандолине душу открывая,
Как звенит струна...
Про тебя та песня, льстивая и злая,
Мною сложена...»

Через два дня Б.С.Т. уехал. И уж летело ко мне от него мрачнейшее из всех писем, мною после прочитанных, - путевое : стук поезда, дождь и наше горькое будущее: я оставлю его, это ясно. Его сны обо мне... И три фотографии, мне оставленные: в те дни по моей просьбе он снялся. Острота взгляда и черт лица, холод неумолимого созерцания – «Мое прошлое». Тепло-растроганный взгляд – «Настоящее»; на обороте надпись: «Хотите знать мою богиню?/ Мою Севильскую графиню?/ Нет, ни за что не назову...» И третья (она одна у меня уцелела) – горький упрек светлых глаз, взгляд в душу. «Мое будущее – когда вы меня оставите...»

Я не могу оставить его!.. Все, что было во мне жизнью, сказало мне: «...оставить Бориса ты не имеешь права. Пока ты нужна ему – будь с ним...»

Tags: задумчиво
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments