April 25th, 2020

май 2011
  • m_d_n

Яндекс Дзен начинает монетизацию видео и меняет правила вывода на монету

Вы просили, чтобы мы заранее предупреждали об изменениях. Так вот.

Со следующей недели мы запускаем монетизацию видео! Она станет доступна каналам с уже подключённой монетизацией.

Немного технической информации:

▪️ рекламные блоки появятся в роликах продолжительностью более двух минут;
▪️ на первом этапе рекламу увидят только пользователи, заходящие в Дзен с компьютера;
▪️ пока доступны два типа размещений: статичный баннер и блок с простой анимацией;
▪️ тип рекламы определяет рекламодатель, а сама реклама будет соответствовать интересам пользователя;
▪️ доходы от монетизации в видео блогеры будут получать точно также, как и доходы от рекламы в статьях.

🔥 Мы упрощаем правила подключения монетизации!

Теперь монетизация подключается, когда время чтения и просмотра на канале блогера достигает 10 000 минут за семь дней. Раньше для этого нужно было набрать не меньше 7 000 дочитываемый за семь дней со средним временем чтения от 40 секунд — это примерно 12 000 минут чтения.

А проследить за прогрессом канала можно будет в редакторе.

Оба нововведения станут доступны на следующей неделе.
зима-весна
  • spes

Помедленнее, пожалста, я записую

Доброе утро, дорогие радиозрители!)

Сегодня предлагаю словить случайные фразы
как маяки-подсказки о вашем Ресурсе
что вас поддержит порадует
в ближайший день/месяц/год, кому насколько надо)

fedfe0ae97a04c65d14a097426ba6f05

Приготовились?
Collapse )

Анри Барбюс. "Вместе"


Пророческий рассказ о выходе из карантина...

[Spoiler (click to open)]ВМЕСТЕ



Дом Андреаса.

— Здравствуй.

— Здравствуй, Андреас.

— Входи.

— Какой у тебя странный голос.

— Входи.

— Ладно. А где Рита, Андреас?

— Не знаю. Мы с Ритой расстались.

— Как! Что ты говоришь? Не может быть!.. Такая любовь... Вы же были чудесной, идеальной парой!

— Мы больше не любим друг друга.

— Неужели... Она умерла, Андреас?

— Нет. Рита жива.

— Скажи...

— Это все из-за венгерских тюрем.

— Да, знаю, вы оба сидели в тюрьме, но ведь недолго.

— Недолго? Целых полгода!

— Вас били? Ранили, может быть?.. Ты отворачиваешься, Андреас. А, кажется, я догадался: ее изуродовали?

— Нет. Во всяком случае, не так, как ты думаешь.

— Ради бога...

— Когда мы попали в тюрьму, капитан де Пронэ, которо­му мы внушали такую ненависть, что он приходил в бешен­ство при одном взгляде на нас, сказал: «Значит, вы любите друг друга? Ну что ж...»

— «Мы вас посадим отдельно...» Да?

— Наоборот. Он сказал: «Мы свяжем вас вместе».

— И что же?

— И нас скрутили вместе веревками по поясу, поверх одежды.

— А дальше?

— А дальше... День за днем, ночь за ночью. Понимаешь? Нет, ты не можешь попять. Сначала мы решили, что нам пред­стоит умереть вместе, и тугие путы были нам сладостны, по­тому что наши сердца бились рядом и мы могли смотреть в глаза друг другу. Но нас связали не для того, чтобы убить, а чтобы мы жили так.

— Тем лучше.

— Нет, тем хуже!

— Не понимаю.

— Я же говорил, что тебе не понять. Прежде и я сказал бы так же, как ты. Вам не понять, что это такое: все время видеть перед собой одно и то же лицо, если только не закры­вать глаз, и все время чувствовать на своем лице чужое дыха­ние, если только не выворачивать себе шею, чтобы хоть не­много отвернуться в сторону. Наши лица находились так близко друг от друга, что между ними нельзя было бы просунуть ла­донь. Вначале мне казались прекрасными эти глаза, такие большие, словно я видел их сквозь увеличительное стекло, глаза, которые мигали, смежая длинные ресницы, и эти губы, такие близкие, что стоило мне чуть качнуться вперед, как мои губы прижимались к ним. Но потом... потом... Ты знаешь...

— Ты покраснел, Андреас.

— Да, я сгораю от стыда при одном воспоминании. Два тела, сцепившихся вот так...

— Мне больно, Андреас! Отпусти мои плечи. У тебя не пальцы, а когти.

— Это чтобы ты хоть что-нибудь понял.

— Но вы двигались, ходили?

— Да. Замолчи. Я не хочу вдаваться и подробности.

— Разумеется, но...

— Замолчи. Дин, ночи, недели, месяцы!

— Но, Андреас, самая обыкновенная жалость...

— Вещи уничтожают жалость, любое доброе чувство.

— Андреас, твоя подруга не была вещью.

— Нет, была — враждебным грузом. В первую педелю мы говорили друг другу: «Да полно тебе, это все пустяки...», «Бед­няжка, я так тебя люблю! Не бойся меня... Все, что нужно за­быть, забудется...» — и так далее. Но мало-помалу жалость и любовь заглохли, подавленные отвращением, уверенностью в том, что ничего не забудется.

— Но ведь...

— Их вытравили гадость, нечистоты...

— Теперь я тебя прошу — замолчи. Умоляю...

— ...и страшное, бесконечное созерцание все тех же черт,— два лица, прижавшихся друг к другу, словно две ладони.

Первое время сросшееся чудовище, в которое мы превра­тились, не спало. Сон бежал от наших огромных, широко рас­крытых глаз. Потом мы стали спать, но то и дело просы­пались.

Стоило ей откинуться, как веревки натягивались сильнее и еще больней врезались в мое тело, а я своей тяжестью усу­гублял ее страдания. Усталость одного становилась мучением, пыткой для другого. Мы мешали друг другу, мы боролись... Но не это главное. Самое страшное, повторяю...

— Не надо.

— Нет, слушай. Самое страшное — все время видеть пе­ред собой чужое тело во всей его безжалостной наготе, когда с него сорваны покровы и на твоих глазах совершается его тай­ная жизнь: это гораздо страшнее, чем присутствовать при вскрытии трупа; жутко чувствовать чужое дыхание, трепет и омерзительную прозрачность машины с мягкими винтиками и колесиками, которая называется «человек». Человеческое те­ло — жалкое тряпье, тем более тело заключенного... Ты-то пред­ставляешь это себе так же смутно, как представлял себе пре­исподнюю мой бедный брат,— он был верующим. Ты предпола­гаешь, а, в сущности, не знаешь ничего.

— Что с тобой, Андреас? Ты возбужден, тебе не сидится...

— Откуда мне знать? Откуда мне знать, что было страш­нее — телесные или душевные муки! Мы перестали говорить: «Я люблю тебя!»—ушли в себя и начали жаловаться; потом мы стали кричать; потом в наших воплях стала прорываться нена­висть, и мы вонзали друг в друга взгляды, словно острый нож.

Так мы последовательно прошли через все ступени отчая­ния, отвращения и мук. Я обвинял ее в том, что она — это она, а она меня в том, что я — это я. Нас раздавило время, дли­тельность. И, надо сказать, нас обоих хватило ненадолго. Когда вами владеет страсть, вы пойдете с любимым человеком на пре­ступление, с восторгом разделите с ним его позор — все можно перенести, потому что такие вещи совершаются быстро. Но за на­сильственную, непрерывную близость приходится расплачивать­ся ужасной ценой! Она оборачивается недугом, безумием, стано­вится сродни убийству и смерти... Ты ведь знаешь, бывает та­кая боль, что, если она мгновенна, ее можно даже и не заметить, но если она не унимается, начинаешь, в конце концов кричать. И это «в конце концов» наступает через несколько часов.

Через шесть месяцев нас освободили, и мы смогли наконец повернуться друг к другу спиной.

И теперь еще, когда я мысленно представляю себе Риту, ее лицо уродливо искажается, и у меня все еще ломит глаза. Я до сих пор чувствую в себе дикого зверя. Мы не простили друг другу.

— Почем ты знаешь, что думает она?

— Нет, никогда! Она тем более.

— Подумай, Андреас, о страданиях, через которые про­шло столько людей...


— Знаю. Я видел таких. Я видел (видел, даже закрыв глаза, потому что слышал крики и звук ударов), как истязали Ч. Ему поленом выбили все зубы, затолкали их ему в рот и заставили проглотить, а чтобы облегчить эту задачу, влили ему в горло содержимое ночного горшка, который принес из лаза­рета одни из жандармов. Этот человек умер ужасной, отвра­тительной смертью. Я видел, как мучительно исказилось, а по­том застыло лицо С, когда ему ножом срезали кожу с подошвы ноги, словно то была подметка сапога. Я видел куль окровав­ленного мяса, в который превратилась товарищ Л., после того как ей живьем вогнали в живот ее грудного ребенка, орудуя острым колом, топором и кувалдой. Я помню одного венгер­ского крестьянина. Высокий, немногословный, он держался со спокойным достоинством. Однажды он прошел мимо меня в кабинет тюремного судьи (я ждал своей очереди). Через дверь все было слышно. Они хотели, чтобы он сознался в заговоре и назвал нужные им имена; но он не желал лгать, он молчал, и тогда они решили заставить его кричать: засвистели шашки, посыпались удары плашмя по телу, глухо застучал о кости че­репа железный прут. Неожиданно за дверью все стихло — там шла какая-то возня, но до нас не донеслось ни единого слова, пи единого стона. И вдруг раздался дикий крик. Вскоре дверь распахнулась, затопали ноги, и я снова увидел его. Он, который всего полчаса назад шел с высоко поднятой головой, теперь корчился на носилках; он, который не желал говорить, исхо­дил, захлебывался криком. Одежда его была сорвана, виден был голый живот, а еще ниже — красная дыра. Оскопивший его полицейский хвастливо рассказывал, что воспользовался для этой надобности ржавым ножом и что рука в этот день была у него особенно тяжела.

...Зачем я все это тебе рассказываю?.. Для того чтобы по­казать тебе, что я насмотрелся не меньше тех, кто побывал в венгерских застенках не в качестве туристов. В других ме­стах я видел кое-что похуже: я видел, как смерть с саблей в руке и в расшитом галунами мундире входила в дома и за­ставляла отцов выдавать сыновей и заставляла сыновей при­крываться отцами, как щитом, а верующих, даже евреев, отре­каться от веры. Но, уверяю тебя, ублюдки, которые связали по поясу двух человек в пору цветущей юности, полных жизни и любви, зашли куда дальше в изощренной жестокости. С помо­щью своей заплечной хирургии они вырвали нежность из их сердец.

Но, кроме нежности, товарищ, каждый носит в сердце,— знает он про то или нет,— свернутое красное знамя. Что бы там ни было, я полон бодрости и энтузиазма, я готов трудиться ради того, чтобы на земле развернулись тысячи таких знамен.

Видишь ли, в тюрьмах стареют телом, но революционная вера молодеет и наполняет душу радостью. Ты слышишь? Ве­ликая радость еще сильнее разожгла во мне ненависть к бан­дитам, которые управляют в наши дни обществом во всех странах мира, кроме одной.