?

Log in

No account? Create an account

Как реагировать на агрессию
Че
penata пишет в rabota_psy
Пол Линден - мастер айкидо, специалист по соматической работе с травмой,embodiment специалист.


Другая сторона спортивной победы 1
555b пишет в rabota_psy
Загайнов Р.М. Ради чего? Записки спортивного психолога. — М.: Совершенно секретно, 2005. — 256 с.


Олимпиада, олимпиада... Что даешь и что отнимаешь ты? Сверхнапряжение и сверхответственность, пронизывающий всё твое существо страх поражения, не-фарта, любой роковой случайности, способной помешать твоему любимому спортсмену победить, разрушить его мечту. И... твою!
Лицо спортсмена, пережившего страдание. Каждый день я вижу его, и мучительно сжимается сердце, и хочется сказать ему самое нужное, найти то единственное слово, которое хоть немного, но успокоит его, вернёт в жизнь.

Олимпийская столовая. Вечером она заполняется, и никто не спешит расходиться. Вот в очередной раз распахиваются двери и появляется команда, закончившая сегодня свое выступление. И я вижу, кто проиграл свой главный старт... Застывший взгляд, детская растерянность, непонимание и жалкая покорность случившемуся. А у женщин опухшие от слёз глаза.

А вот определить победителей почему-то я не могу. И это удивляет меня самого, насмотревшегося в своей жизни и в спорте многого. Да, нет на лице нового олимпийского чемпиона радости и торжества, а есть лишь безумная усталость, полное опустошение, примирение с миром и с собой. Слишком тяжело сейчас достаётся победа, и нет сил даже на простую человеческую радость. Слишком важна она для человека и для всей его последующей жизни, и рождает потому не эмоции, а желание осознать, подумать, разобраться в себе, принять случившееся на личностном уровне, на уровне своей судьбы.

— Лёша не тот, — ставлю я приговор первому прокату Алексея Ягудина (вчера, 26 октября, показали его катание в первом послеолимпийском году). Да, всё не то в его катании, а точнее — в нём, в лице, в глазах. И дело не в том, что он немного растолстел. В другом. Его катание оставляет равнодушным. Он пуст. Он не может найти в себе то, что выплёскивалось раньше с первыми аккордами музыки.
Татьяна Анатольевна видит эти непривычные оценки 5,3 и 5,4... и улыбается, но улыбка даётся ей с трудом.

Я смотрю на дорогие мне лица, и становится ясно, что ответа на этот вопрос «почему?» нами — спортсменом Алексеем Ягудиным, тренером Татьяной Тарасовой и психологом Загайновым — не найден. А от успешного его поиска зависит, быть может, вся дальнейшая жизнь как самого спортсмена, так и всей нашей группы.

Так что же отняла у сверхталантливого фигуриста Алексея Ягудина победная Олимпиада? И что предстоит нам сделать, чтобы вернуть в его катание всё то, что поднимало людей на ноги уже в середине «тарасовских» программ? И что должны сделать мы — работающие с ним, и что должен сделать спортсмен сам, чтобы стать прежним — неотразимым и непобедимым? Путь к самому себе, — так можно назвать то, что предстоит совершить Алексею Ягудину. И только сейчас я понял, как это тяжело, если вообще возможно.

(продолжение в следующем посте)

Мне очень откликаются слова, я понимаю, о чём они здесь: принять случившееся на личностном уровне, на уровне своей судьбы.
Источник: http://pikabu.ru/story/drugaya_storona_sportivnoy_pobedyi_1_4871678

Другая сторона спортивной победы 2
555b пишет в rabota_psy
Загайнов Р.М. Ради чего? Записки спортивного психолога. — М.: Совершенно секретно, 2005. — 256 с.

В последние две недели до олимпийского старта происходило то, что можно назвать одним словом «психоз». За завтраком Лёша говорит мне: «Это вся моя еда на сегодняшний день».
Я молча соглашаюсь. Соглашаться во всём — самый правильный стиль поведения сейчас, когда уже ярким пламенем бьется в его сознании, в каждом нерве и в каждой мышце тот самый олимпийский огонь, главный старт в жизни каждого настоящего спортсмена. К Солт-Лейк-Сити Леша шёл семнадцать с половиной лет, пожертвовав в этом долгом пути фактически всем, что есть в жизни обычного человека.

После тренировки мы идем к нашей гостинице, и Лёша говорит: «Что за жизнь у меня, Ру-дольф Максимович? Голеностоп болит, колени болят, пах болит, плечо болит...»

Я решаюсь прервать, а может быть, развеселить его и продолжаю:
— Жопа болит.

Но он (без улыбки) останавливается, спускает брюки:
— А жопа знаете, где болит?.. Вот здесь, кость. — И тычет пальцем в больное место.

— Ничего, Лёшенька, — всегда говорю я в ответ на его очередную жалобу, — осталось всего
десять тренировок. — Что означает пять рабочих дней (по две тренировки в день) и два выходных, которые он требует у тренера уже три дня.

— Я не отступлю, — отвечаю я Татьяне Анатольевне. — Поверьте, если спортсмен не выполнит то, что нами намечено, не будет главного — уверенности в проделанной работе. А на Олимпиаде добавится стресс самой Олимпиады и будут сорваны главные прыжки. Упадут все, кто не издевался над собой в работе.

— Вы видите, папаша (моя кличка в группе), я слушаюсь. Хотя вообще-то я никого не слушаюсь, — отвечает она.

И мы смеёмся, хотя даже простая улыбка с каждым днём даётся всё труднее.

И давно забыл об улыбке наш Лёша. Его похудевшее и потемневшее от усталости лицо вызывает у нас жалость и сострадание. И невыносимо смотреть, как после проката своей произвольной программы (4 минуты 40 секунд) Лёша отъезжает к противоположному (подальше от нас) борту, наклоняется, и его тошнит, буквально выворачивая наизнанку.

— Он умрёт, он умрёт, — причитает Татьяна Анатольевна. Я не отвечаю ей. Потом он подъез
жает к нам, и я говорю:

— Молодец, Лёшенька! Осталось восемь тренировок! — Жду их в раздевалке и слышу (дверь полуоткрыта) его крик:

— Я так никогда не тренировался!

И Татьяна Анатольевна что-то приглушённо отвечает ему. «Валит на меня, — говорю я себе, — и правильно делает». — «Поэтому Вы здесь!» — часто говорит мне сам Лёша.

И вот он входит в раздевалку и буквально па-дает на скамейку.

— Молодец! — снова говорю я, — это была настоящая работа! — Лёша лежит, его грудная
клетка поднимается и опускается в такт тяжёлому дыханию. Он спрашивает:

— И всё-таки, Рудольф Максимович, когда у меня будет выходной?

— А когда ты хочешь?

— А когда лучше? — спрашивает он. Как рад я это слышать! Значит, спортсмен готов страдать и дальше, если нужно. Он покапризничал со своим любимым тренером, избавился от отрицательных эмоций (и спасибо за это Татьяне Анатольевне), а сейчас вновь настроен на «конструктив» с тем, «кто для этого здесь».

— Давай сделаем так: завтра — пятница, работаем с полной отдачей. Поверь, это надо! А субботу и воскресенье будешь отдыхать. И полностью восстановишься!

Я наклоняюсь и целую его. И говорю:

— Благодарю за работу.

Итак, 48 часов отдыхаем друг от друга. И есть возможность посмотреть по сторонам. Многие готовятся здесь, в Калгари, и сталкиваешься с ними с утра до вечера — и в отеле, и на улице, и в залах.

Лёшу практически не видел. Только утром, проходя мимо ресторана, краем глаза заметил его, беседующего с официантом. Он сделал вид, что не видит меня. То же самое сделал я. Как договорились — отдыхаем друг от друга.

...Почему так не любят танцы и не считают их за спорт представители одиночного и парного катания? Хотя труд здесь не менее адский. Но нет, — соглашаюсь я с ними, — того риска и того страха от сумасшедших прыжков, без которых побед в одиночном и парном катании не бывает.

А я смотрел ещё на одну нашу пару и ругал себя последними словами. Вчера в машине я сидел рядом с французским танцором по имени Оливье, совсем молодым мальчиком, у которого всё в жизни пока должно быть без трагедий. И потому свой вопрос я задал смело: «Кто у тебя остался дома? Папа, мама?»
Он замялся, а я подумал, что он плохо понял мой английский, и повторил вопрос. И услышал в ответ: «Папа умер, а мама — хорошо!»

Меня как будто ударили обухом по голове. Идиот! Надо же было давно спросить у Татьяны Анатольевны об этой паре. И не имеет значения, что ты с ними как психолог не работаешь.

Нет, не идиот, а вдвойне идиот! — говорю я себе, — поскольку подобный прокол у меня уже был. На чемпионате мира по вольной борьбе, перед финальной схваткой меня попросили помочь борцу, которого я ранее не опекал и, следовательно, его биографии не знал. Я контролировал его разминку, мы прекрасно общались, но с вызовом на ковёр произошла задержка и несколько минут мы были вынуждены простоять у выхода на сцену. И тогда я, желая согреть душу спортсмена приятным воспоминанием, спросил: «Где сейчас твои Родители?» И услышал: «А у меня нет родителей. Меня тётя воспитала». К счастью, задержка затянулась, и я в подаренное мне время успел исправить ситуацию. Мы посвятили эту схватку тёте, и он её блистательно выиграл. Но состояние неловкости преследовало меня ещё долго.

Выходной, как же ты опасен! Вспоминается всё то, о чём лучше не вспоминать, что отягощает твоё настроение и даже делает тебя слабее. Теперь я вспоминаю Лёшу и говорю себе: «Трижды идиот!» Это было три дня назад. Он огрызался на каждое замечание тренера, в том числе — и на деловые. Потом прервал тренировку и минут за двадцать до её окончания покинул лёд. Когда он проходил мимо меня, я сказал: «Не понял юмора», но он ничего не ответил.

Обычно, переодевшись, он заходил за мной и мы вдвоём уезжали в отель, куда Татьяна Анатольевна возвращалась вместе с танцорами примерно через час.
Но сегодня я решил принять сторону тренера и, когда Лёша подошёл к нам и сказал: «Поехали», я ответил: «Нет, я поеду с ними». Ответил и сразу отвернулся, снова стал смотреть на лёд. И вдруг услышал: «Заплакал», — это произнесла Татьяна Анатольевна.

Я резко повернулся, но Лёши уже не было. Мы с тренером стояли и молча смотрели друг на друга. Такой поникшей и растерянной я её ещё не видел.

И знаю: этот стоп-кадр будет вечно стоять перед моими глазами. Конечно, надо было поддержать и защитить (!) тренера. Но в то же время надо было учитывать, что спортсмен за считанные дни до Олимпиады уже на пределе, и требуется самое бережное отношение к его душевному состоянию, измочаленному диким ожиданием её начала.

(продолжение в следующем посте)
Источник: http://pikabu.ru/story/drugaya_storona_sportivnoy_pobedyi_2_4871703

Как поддержать самооценку ребенка?
это я
nvlasova пишет в rabota_psy
Оригинал взят у nvlasova в Как поддержать самооценку ребенка?
Следуя собственной логике, состоящей в том, что истинное развитие дает только построение «индивидуальной вопросительной траектории», я решила написать серию мини-статей, звучащих как ответы на вопросы, которые меня волнуют. И, которые волнуют людей, обращающихся ко мне за консультациями. Мне интересно искать свои ответы на эти вопросы. И пусть мои ответы иногда будут похожи на чьи-то еще, все равно это именно мой, индивидуальный взгляд на повседневность через призму моей психоаналитической подготовки.
Я надеюсь, что постепенно ответов будет становиться больше и тогда их будет логично объединить в блоки. А пока мелкой россыпью. Цикл мини-размышлений «Как…?»


 Как поддержать самооценку ребенка?

Читать дальше...Свернуть )
 


Классика жанра или Как избавить ребенка от ночных страхов.
это я
nvlasova пишет в rabota_psy
Оригинал взят у nvlasova в Классика жанра или Как избавить ребенка от ночных страхов.
 Уважаемые родители трех-шести-летних детей, тех, которым снятся кошмары. Особенно волки, инопланетяне, желающие их похитить, медведи и злые дядьки с ножами. Не пугайтесь. Эти сны типичны для этого возраста и говорят о том, что ваш ребенок взрослеет и его начали посещать фантазии на сексуальные темы. Проявите немного фантазии и вы. Поговорите с ребенком об этих волках и медведях. Предложите поставить на ночь мисочку с молоком или вазочку с конфетами, чтобы, когда волк придет ночью перекусить, он напился молочка не будил ребенка. Или предложите малышу оставить для инопланетян игрушку-головоломку или просто мячик, чтобы тем было чем заняться, пока маленький хозяин спит. Днем попробуйте нарисовать страшных зверей и дядек, пририсовав им шарики, букеты цветов и, опять же, угостив конфетами, пирожным или молоком. Пару таких игр, и ваш ребенок будет спать спокойно.




Метки:

Из истории французского психоанализа: Франсуаза Дольто
555b пишет в rabota_psy
Несомненно, множество французских психоаналитиков оказало влияние на развитие мировой психоаналитической мысли, однако Жак Лакан и Франсуаза Дольто по праву являются наиболее известными из этой славной когорты.

Франсуаза Дольто — личность, чьи заслуги и достижения сложно переоценить. Она известна как детский психоаналитик и тонкий клиницист. Ее многочисленные работы выдержали десятки изданий не только из–за простоты и доступности изложения идей, но и благодаря неординарности ее теоретической мысли.


[Нажмите, чтобы прочитать]Несомненно, множество французских психоаналитиков оказало влияние на развитие мировой психоаналитической мысли, однако Жак Лакан и Франсуаза Дольто по праву являются наиболее известными из этой славной когорты.

Франсуаза Дольто — личность, чьи заслуги и достижения сложно переоценить. Она известна как детский психоаналитик и тонкий клиницист. Ее многочисленные работы выдержали десятки изданий не только из–за простоты и доступности изложения идей, но и благодаря неординарности ее теоретической мысли.

Франсуаза была очень любопытной и не по годам развитой девочкой. От ее вопросов у окружающих буквально болела голова: впрочем, признаемся — нам тоже было бы сложно ответить ребенку, который утверждает, что понимает язык креветок, которых должны вот-вот зажарить… Уже тогда проявляются черты характера Франсуазы, навсегда определившие ее жизнь: любознательность, упрямство, чрезмерная настойчивость и верность единожды избранной цели.

В 1914 году началась Первая мировая война. Франсуазе всего шесть лет, но она уже вкусила ее трагизм: на фронте погиб ее дядя и крестный отец, очень близкий к ней человек — и Франсуаза со всей серьезностью — той искренней серьезностью, на которую способны лишь дети — принимает траур. Однако в 1920 году семью постигает еще одно несчастье — старшая сестра Франсуазы — Жаклин — умирает от рака. Франсуазе — всего двенадцать, но мать уже отмерила долю ответственности Франсуазы за смерть сестры — и виной тому была религиозность семьи. Накануне первого причастия она скажет дочери, что всегда остается надежда на чудо, достаточно только искренне молиться и уповать на божью милость. Стоит думать, что Франсуаза очень искренне молилась. Но в этот раз чуда не произошло — ее сестра умрет спустя два месяца, а мать скажет, что виной тому — Франсуаза и ее слабая вера. Две недели она не будет говорить с дочерью, всем своим показывая, кто виновен в случившемся.

После этого, семья никогда не будет прежней, и отношения Франсуазы со своей матерью будут все более и более напряженными: во многом — из–за случившегося с сестрой; во-многом из–за того, что девушка много учится, чем вызывает неудовлетворение своей матери: учеба может помешать девушке выйти замуж, обзавестись нормальной — с ее точки зрения — семьей. Тут Франсуаза направляет свой характер: настойчивость и терпеливость. Уже в 16 она оканчивает лицей и получает степень бакалавра (не путать с отечественным бакалавром, выпускником первых курсов университета). «Во время экзамена, преподаватель саркастично попросил ее рассказать, что она знает о психоанализе. Он не ожидал сложного и изощренного ответа, который последовал от шестнадцатилетнего ребенка, и она произвела на него большое впечатление».

Франсуаза вспоминала, что уже с 8 лет знала, что хочет заниматься медициной, и хотя ее мать будет категорически против, все же со временем она капитулирует перед настойчивостью Франсуазы. При этом важно отметить, что девушка находится в конфликте главным образом с матерью, в то время как отец оставался вполне лояльным к выбору дочери и даже пытается ее поддержать. Возможно, проблема заключалась в том, что ее мать в свое время сама «хотела быть суфражисткой и изучать медицину, но была поглощена собственным неврозом и сдерживалась ограничениями поколения, в котором она выросла. Франсуазе пришлось бороться с ее предрассудками свирепо, но с состраданием, зная, что ее мать была в ужасе от потери (потери Жаклин — Д.Л.) и не замечала одаренности своей дочери» .

В 1931 она поступает на медицинский факультет и учится там превосходно, но в душе она все так же сильно переживает смерть Жаклин, как и мать. Атмосфера внутри семьи, горечь утраты, чувство вины приводят к множеству симптомов — бессоннице, тревоге, апатии. Окружающие, да и сама Франсуаза, замечают признаки невроза, и девушка решает обратиться к психоанализу. Одним из тех, кто посоветовал дочери пройти психоанализ, был отец Франсуазы — человек, которому были интересны все современные открытия и течения в науке, и который обладал, судя по всему, весьма прогрессивными взглядами.

Итак, в 1934 году она начинает собственный анализ у Рене Лафорга, одного из первых французских психоаналитиков. Именно Лафорг, к слову, познакомит Мари Бонапарт с Фрейдом, что, как известно, приведет к знаковым изменениям во французском психоанализе. Лафорг же будет аналитиком одного из ее братьев, Филиппа.

Психоанализ для Франсуазы был непростым предприятием, однако в конечном счете — полезным. Три раза в неделю три года подряд она боролась с собой, боролась с собственным нетерпением, а также с запретом Лафорга изучать психоаналитическую теорию, которая могла бы навредить ее прохождению психоанализа. «Атмосфера тяжелая, когда каждое слово и жест интерпретируются» — вспоминала Франсуаза. Правда, интересно отметить, что она будто бы сама установила границы и цели своего анализа: «Она пришла к выводу, что ее анализ не будет завершен, пока она не перестанет нарциссически отождествлять себя со своими пациентами.

В центре ее анализа стоял вопрос отношений с матерью, съедающее ее чувство вины перед матерью, а также перед ее женихом. В этой ситуации Лафорг проявил необычайно тонкое ощущение ситуации. Рассматривая настойчивое желание Франсуазы стать врачом в качестве навязчивой идеи, он утверждал, что она парадоксальным образом связана с навязчивыми идеями ее матери: «для навязчивого невротика, как ее мать, нет ничего хуже, чем когда другие вступают в сговор с их собственными навязчивыми идеями».

Лафорг также понял второй источник этого необычайно сильного чувства вины девушки: семейный невроз, одним из проявлений которого был «миф о Спасителе»: «Прадед Дольто умер во время спасения пятерых женщин в результате пожара на железной дороге, а ее дед по матери, заключенный в 1870 году, был «спасен своей сестрой», переодетой в крестьянскую девочку» .

В 1937 году Франсуаза оканчивает психоанализ. Ее аналитик увидел в девушке талант — редкий, который встречается далеко не у каждого психоаналитика и сегодня — талант слушать и слышать. Лафорг настаивает на том, чтобы Франсуаза стала практиковать. Но решающее влияние на нее оказала встреча с Софи Моргенштерн (о ней я непременно скажу еще несколько слов ниже), которая также была психоаналитиком и проходила психоанализ у самого Фрейда.

Ценность психоаналитического учения становится ясной для девушки еще и потому, что начиная работу с детьми с некоторыми психологическими расстройствами, она замечает, насколько недемократична медицинская система, и что в конечном счете, госпитализация и фармацевтическое лечение может быть не только бесполезным, но и вредным (стоило видеть клиники того времени и представить, какой травматичный эффект они оказывали на своих и маленьких, и взрослых пациентов). Проходя в 1935 году стажировку во взрослой психиатрической больнице, Франсуаза приходит к необычному и смелому выводу: необходимо не только «лечить» (насколько это вообще возможно) безумие, но предотвращать его еще в раннем детском возрасте. В следующем году, она будет практиковаться в отделении детской психиатрии, у профессора Жоржа Оера, который выражал свое отношение к пациентам презрительной ремаркой «ох уж эти маленькие сумасшедшие! С ними решительно ничего нельзя сделать!»… Соответствующее отношение персонала, стремление навешать ярлыки и «диагнозы», а главное — ореол неотвратимости заболевания и безысходности — вот как можно было описать это заведение. Именно подобная практика обхождения с «безумными» позволит Мишелю Фуко написать свою «Историю безумия» и поставить психиатрическую лечебницу в один ряд с тюрьмой и каторгой.

Несмотря на то, что ее аналитиком был Лафорг, Франсуаза называла себя ученицей Софи Моргенштерн. Моргенштерн родилась в 1875 году в еврейской семье в Гродно, но происхождение не помешало ей поступить в престижный университет Цюриха и по окончанию начать работать в психиатрической клинике Бургхельци под руководством Эйгена Блейлера. Перебравшись во Францию, она увлекается идеями психоанализа и обучается у Евгении Сокольницкой. Одно из главных ее достижений — это обращение к детским рисункам и рисованию как части лечения. Ее жизнь трагически оборвалась: когда летом 1940 года немцы вошли в Париж, Моргенштерн покончила с собой.

Подобные рисунки приобрели значение в практике детского психоанализа во многом благодаря Дольто и Моргенштерн. К

Психоанализ и медицина становятся для Франсуазы единым целым. Не поддерживая открыто слияние медицины и психоанализа, Франсуаза тем не менее указывает на их взаимосвязь и взаимодополняемость. Она часто указывает своим коллегам на влияние психического на соматическое, этому же будет посвящена ее диссертация 1939 года «Психоанализ и педиатрия». Вплоть до сегодня эту работу можно считать одной из наиболее важных книг для детского психоанализа. Приблизительно в тоже время, 20 июня 1939 года, ее принимают в Парижское психоаналитическое общество — с этого момента жизнь ее будет неразрывно связана с учением о бессознательном.

Структура работы очень проста, и по ней явно видно, что она готовилась для тех, кому слово «психоанализ» мало что говорит. «Несмотря на множество лакун, я думаю, что в таком виде эта книга дает возможность врачам, родителям и воспитателям понять соотношения психоанализа с развитием интеллекта и характера; она позволяет понять, как обстоит дело с общим здоровьем людей перед лицом эволюции сексуальности» — пишет она к очередному переизданию книги в 1971 году.

Первая часть — теоретическая. В ней речь идет о главных фрейдовских концептах и понятиях, таких как структура психики, эдипов комплекс, влечение (которое переводчики с завидным упрямством переводят как «инстинкт») и т.д. Наибольший интерес представляет собой вторая часть работы, где представлены так называемые «шестнадцать детских случаев», иллюстрирующие теорию. «Мы хотим показать, что действует лечение, помогая ребенку успешно разрешить свой комплекс кастрации и разрешить свой эдипов комплекс, а не «суггестивное личное влияние»».

В 1939 году она начинает частную практику в качестве общего детского врача. Франсуаза с трудом переносит утомительный «сидячий» образ жизни; часто она делала вид, что куда-то торопится, просто для того, чтобы как-то размяться. Во время этих прогулок она читала себе ритмичные александрийские стихи, а между приемом пациентов — по странице Расина, после чего чувствовала себя значительно лучше.

Когда началась Вторая мировая война и, в особенности, когда Франция вступила в войну, Франсуаза начала обращать внимание на то, как эти события сказывались на здоровье людей. Например, мальчики 9-11 лет, чьи отцы попадают в плен, начинают писаться в кровать — Франсуаза объясняет это тем, что так мальчики регрессируют на догенитальный уровень развития, когда их маленькое тело не составляет конкуренции отцовскому и не «занимает его места».

Во время войны она активно занимается наблюдениями за младенцами. Она замечает, как важно «слово» само по себе в отношении к ребенку, который, как оказывается, понимает гораздо больше, чем кажется взрослым. Молодой психоаналитик замечает, как важно общение с ребенком с первого дня его жизни, какое значение имеет телесный контакт — например, младенцы, которых мучали колики, выздоравливали, стоило только их кормилицам крепче и нежнее прижать их к груди.

7 февраля 1942 года Франсуаза Маретт выходит замуж за Бориса Дольто — русского врача-эмигранта, который во время бурных событий революции уехал из страны. Он также был врачом и поддерживал Франсуазу во всех ее начинаниях, однако сумел реализоваться и самостоятельно, в конечном итоге основав «первую французскую школу физиотерапии». В браке у них родится трое детей: Жан, Грегуар и Катрин. Катрин, спустя годы, в одном из своих интервью расскажет об отце: «Главной персоной в семье был отец — Борис Иванович Дольто. Он родился в Анапе и уехал через Одессу в 1923. Для меня немножко трудновато говорить о матери, не говоря при этом об отце. Потому что в ее собственной жизни связь с мужем была важнейшей. Не нужно забывать, что она говорила — «Ребенок должен быть периферической единицей, при наличии пары родителей»» .

Война заставила семейство Дольто пережить много неприятных и тревожных моментов; они рисковали, поддерживая Сопротивление, предоставляя его участникам деньги и прибежище. Борис несколько раз был допрошен, а однажды его даже заставили раздеться догола, «чтобы посмотреть, был ли он обрезан». Братья Франсуазы — Жак и Пьер — также были участникам этого движения.

Смерть, война, тревога, опасность и робкая надежда на лучшее — вот как можно описать эту ситуацию, какой она была для Дольто. Экзистенциальная ситуация, в которой она оказалась, была тяжела, и тут ей на помощь пришла религия. Впрочем, кроме христианства Дольто будет интересоваться и индуизмом: и она, и ее муж были частью группы, которая встречалась с индуистскими проповедниками. До конца жизни Дольто будет верить в Бога, исповедовать идеи милосердия и гуманности, подлинно христианского смирения и терпения, которое так необходимо при работе с детьми.

После войны Дольто организовывает свой собственный семинар. Он начался с вопроса о детских рисунках и длился почти пятнадцать лет, по вечерам вторника, два раза в месяц. Под конец семинар собирал сразу несколько сотен участников.

Послевоенная деятельность Дольто тесно связана с именем Жака Лакана. Они во многом были единомышленниками как в теоретическом поле, так и в своей критике сложившейся системы во Франции. Впрочем, в некоторых моментах она спорила с Лаканом или откровенно признавалась, что не понимает его, на что Мэтр отвечал: «Тебе не нужно понимать, ты и без этого делаешь то, что я говорю». Однако тогда же она становится объектом критики некоторых своих коллег, среди которых особенно преуспел Серж Лебовичи. Дольто реагировала на эти события по-философски: «Стремление к власти несовместимо с тем, кем является психоаналитик» .

В драматических событиях 1952-1953 годов, приведших к расколу Парижского психоаналитического общества, Дольто играла если не ключевую, то по крайней мере значительную роль. Так, именно она, а также Даниэль Лагаш и Джульетта Фаве-Бутонье будут препятствовать дискриминации Лакана; они напишут заявление о выходе из организации — Лакан последует за ними. После все четверо отправились к Дольто, чтобы отпраздновать свой разрыв с парижскими аналитиками, подчинившимися диктатуре Нашта. Международная ассоциация критиковала ее наравне с Лаканом за дидактический (обучающий) анализ, который она проводила, правда причины этой критики мне доподлинно не известны. Возможно, это связано с тем, что она допускала свидетелей и наблюдателей во время сеансов (используя их, тем самым, как еще одну образовательную площадку).

Проблема была еще и в том, что, по правде говоря, никто не знал, что делать с детским психоаналитиком вроде Дольто, ведь идейно она не принадлежала ни к школе Мелани Кляйн, ни к школе Анны Фрейд, а именно две эти женщины фактически получили власть над детским психоанализом в то время. Она исповедовала собственный подход, и ее теоретическая мысль представляется похожей в основном на теорию Лакана, хотя, разумеется, имеет множество отличий.

Дольто полагала, что психоанализ может быть создан только на базе иудео-христианской культуры, которые немыслимы без Бога. Идея Бога для «метафизики» Дольто определяющая: «Без Бога нет предмета. Если я существую, это потому, что Бог существует. Я не могу существовать без Бога». Таким образом, картезианская формула для Дольто звучит иначе — «я существую, потому что существует Бог» . Если субъект Лакана в сущности пуст внутри себя, то Дольто помещает в эту пустоту Бога. Либидо-влечение к жизни — по Дольто также отсылает к Богу: это стремление к Богу, это начало божественного в нас. Бог — это не просто слово, это то, что предшествует слову, это то, что возникает в результате всякого значительного действия. Понимание бога — равносильно понимаю бессознательного. К этой теме она еще не раз вернется, обобщив свои размышления в работе 1977 года «Евангелие сквозь призму психоанализа».

То, что нужно знать о технике Франсуазы Дольто, так это то, что она никогда не относилась к ребенку как к беспомощному существу. Она полагала, что именно ребенок должен принять решение о необходимости терапии. Некоторые дети, в независимости от оплаты родителей, должны были приносить ей какую-то мелочь: веточку, камешек и т.п. в качестве «символической оплаты».

Часто она рассказывала примеры, когда приходившие к ней родители были озабочены собственными проблемами и дискомфортом, а ребенок чувствовал себя вполне хорошо. «Ну и кому тогда нужна терапия?» — спрашивала в таком случае Дольто. Если Дольто и была «лаканисткой» по духу, то в повседневной работе она придерживалась более традиционного подхода к встречам. Она не разделяла идеи «коротких» встреч, приписывая им садистический характер. Ее интересовала психосоматика и идея вовлеченности «тела» в психоаналитический процесс.

Впрочем, овладеть «техникой» Дольто очень сложно, если возможно, ведь она «проявила удивительную эмпатическую способность, которой, однако, если верить ее ученикам, едва ли можно научиться по причине главным образом интуитивного характера ее инсайтов» .

Важной составляющей учения Дольто был язык и «символическое», и именно тут она более всего опирается на Лакана, в особенности на «Римскую речь» 1953 года. Она пишет Лакану после прочтения этого текста: «…С или без слов есть язык… младенец, нескольких дней от рождения… выражает свое удовлетворение в различных звуках… И если мать имитирует тот же звук, вторит ему, младенец получает и считает это своеобразным ответом… Это творческий язык, который позволяет ребенку структурировать свои ощущения… который позволяет ему развиваться не просто как организму, но как человеческому существу».

В 1963 году, когда началось очередное брожение уже в рядах Французского психоаналитического общества, Лагаш исключает Лакана и Дольто. Однако к тому времени авторитет обоих был настолько велик, что исключение не сыграло существенной роли, и Дольто всячески поддержала Лакана при создании в 1964 году E’cole freudienne de Paris — «Парижской школы фрейдизма».

К 1976 году Дольто фактически прекращает клиническую работу, работая только с очень маленькими детьми или тяжелыми случаями. В этот период она начинает вести радиопередачу, а остальное время посвящает написанию книг, которые должны были передать ее опыт коллегам и будущим аналитикам. Одним из главных ее достижений этого периода можно назвать радиопередачу, ставшую во Франции едва ли не легендарной — «Когда рождается ребенок». Несмотря на то, что Дольто участвует в радиопередачах на канале «Европа 1» уже с 1967 года, именно ее сольная программа обрела наибольшую популярность.

Через три года Дольто и ряд ее единомышленников — в то время их уже было предостаточно — организовывают т.н. «Зеленый дом», место, в котором могли находится дети и взрослые, совершенно спокойно общаясь без строгих правил и указаний. Сюда приходили будущие родители, здесь жили дети, как в приюте, здесь с ними игрались пришедшие дети — словом, это напоминает некую «терапевтическую коммуну», вроде Кингсли-холла, что сделал в 1963 году Рональд Лэйнг в Лондоне. Главное, что давал Зеленый дом — это возможность общения и коммуникации людей всех возрастов — то есть именно то, что Дольто считала едва ли главным в становлении ребенка.

В 1981 году Франсуазу настигает сразу два несчастья — умирают ее муж и Жак Лакан. Она мужественно перенесла эти потери, но с тех пор ее здоровье ухудшилось. Впрочем, у нее оставались силы для написания ее главной, на мой взгляд, работы — в 1984 году в свет выходит книга «Бессознательный образ тела» (L’image inconsciente du corps), произведение, выдающееся во всех смыслах, до сих пор считающиеся обязательным чтивом для детских психоаналитиков и для тех, кто вообще интересуется «французской школой» психоанализа. Обращаясь к этой работе, Хуан-Давид Назио говорит следующее: «…репутация Ф. Дольто не вполне справедливо выдвигает на первый план ее интуицию гениального клинициста в ущерб теоретическому вкладу, который представляется менее важным… Она не просто говорит о своей практике и о вытекающей из нее этике, но пишет свой труд, как композитор; она строит собственную теорию, совершенно законченную и устоявшуюся в своей связности». Действительно, эта работа, в отличии от множества других психоаналитических текстов, является завершенной и целостной, ее довольно легко читать и — это главное — понимать прочитанное.

В «Образе тела» Дольто уделяет особое внимание детскому творчеству. Подобно тому, как Фрейд указал на сновидения, как на проявления бессознательного, так и Дольто, вслед за Моргенштерн указывает на детское творчество, как на отображение психической жизни ребенка: «…что инстанции фрейдовской теории психического — Оно, Я и Сверх-Я — обнаруживаются в любой свободной композиции, будь она графической (рисунок), пластической (лепка) и др. Эти детские произведения являются настоящими проявлениями фантазмов, в которых можно декодировать структуры бессознательного». Важно, впрочем, отметить, что эти структуры «декодируются через слова ребенка», который дает жизнь разным частям своих рисунков, как только начинает говорить об этом с аналитиком, т.е. посредством речи. Здесь можно вспомнить и несколько прояснить известнейшее высказывание Лакана «бессознательное структурировано как язык»: бессознательная структура, отображенная ребенком в его творчестве, находит свое выражение через речь, структурируется посредством языка.

Другая идея Дольто относится к разделению понятий «схема тела» и «образ тела». Так, исследовательница пишет: «Схема тела специфицирует индивида как представителя вида, каковы бы ни были место, время и условия его проживания. Именно схема тела будет активным или пассивным выразителем образа тела». Разберемся: схема — это некое представление о собственном теле, которое остается неизменным от времени, пространства и других условий. Схема тела — это понимание наличия собственной «телесности» во времени и пространстве, эдакое пояснение к Хайдеггеровской «заброшенности в мир». Эта схема существует одновременно бессознательно, предсознательно и сознательно.

«Образ тела», напротив, является только бессознательным. Образ тела, пишет Дольто, «носит индивидуальный характер: он связан с субъектом и его историей. Он отражает специфичность либидо в данной ситуации, тип либидинозного отношения. Из этого следует, что схема тела частично бессознательна, но также предсознательна и сознательна, в то время как образ тела в высшей степени бессознателен: он может частично стать предсознательным и лишь тогда, когда ассоциируется с сознательным языком, использующим метафоры и метонимии, отсылающие к образу тела как в речевой мимике, так и в вербальном языке». Схема тела — это скорее «инструмент», «орудие», которым мы пользуемся, но которые не дают нам полного контроля над собой. У ребенка, страдающего аутизмом, это проявляется особенно хорошо — он может руками держать предметы, или ложку — однако они ему кажутся чуждыми, он может с удивлением заметить их наличие у себя в следующую минуту. Образ же тела — это «чувство» тела, когда тело становится не «орудием», но «домом» для души.

Со временем Дольто стала уделять все больше и больше внимания детям-психотикам, в их отношении Дольто сделала настоящий переворот: она вернула им «субъектность». Она показала, что там, где психиатры видят лишь «аутическое поведение» как отсутствие «нормального» мышления, речи, поведения и еще бог знает, чего, присутствует нечто другое — единственно возможный способ «быть», из–за перенесенных ребенком страданий. Сейчас будет кстати упомянуть об одном небольшом, но, на мой взгляд, очень полезном и показательном тексте: «Исцеление аутистов»: «Я не верю в психотические состояния, — пишет Дольто. — Во всяком случае в их «фатальность». Для меня дети, страдающие аутизмом, это рано созревшие дети, с которыми не говорят о том, что для них важно. Это «важно» могло случиться в первые дни жизни, в родильном доме, когда, например, ребенку не говорят, как его мать боится рожать без отца, или ребенка не посвящают в то, что он в семье нежеланный, или, что хотели девочку, а получился мальчик, или что есть какая-то проблема, которая не касается ребенка, но мать о ней неотступно думает». И решение проблемы Дольто видит в том, чтобы «вернуть этих детей, рассказать им, отчего произошел их разрыв с жизнью». В этом смысле Дольто очень близка к т.н. «антипсихиатрии» — течения в среде психиатров и психологов, выступавших за радикальные изменения в отношении к психиатрическим больным, больницам и самой теории и практике лечения.

Борясь за права детей, Франсуаза понимала, насколько, в сущности, пуст этот термин — что за ним ровным счетом ничего не стоит, ведь само понятие ребенка и детства как такового появилось относительно недавно, а отношению (даже бытовому) к ребенку как к полноправному человеку — и вовсе еще предстоит утвердиться. В работе «На стороне ребенка» (1986) Дольто пишет: «Ребенок с большой буквы не существует точно так же, как Женщина с большой буквы. Это абстрактные понятия, маскирующие индивидуальность». Книга эта интересна во всех отношениях — как с точки зрения прикладного психоанализа социальных и культурных контекстов, так и с точки зрения практического и теоретического осмысления феномена «ребенка» и его места в социуме. Эта работа, как и большинство работ Дольто, адресованы в первую очередь родителям, педагогам, врачам — словом, всем тем, кто не является психоаналитиком-профессионалом. И это можно назвать большим достоинством, ведь читаются работы Дольто легко и быстро, и во многом именно этот «доступный» вариант изложения психоанализа стал причиной его особенной популярности во Франции.

Начиная с 1984 года ее одолевал легочный фиброз. Борьба со сложной болезнью продолжалась целых четыре года — однако всему когда-то приходит пора заканчиваться. 25 августа 1988 года Франсуаза Дольто умирает. «Я любила людей — вот и все. Детей и взрослых я любила одинаково. Я люблю детей за то, что они люди. И за то же самое люблю их растерянных родителей» — говорила, оглядываясь на свою жизнь, Дольто. Этот — почти евангелический призыв — не должен ли стать девизом и для всех наших жизней?

Литература:

International dictionary of psychoanalysis / Editor in chief — Alain de Mijolla. USA, 2002

Дьяков С. Жак Лакан. Фигура философа. М., 2010, — 560 с.

Энциклопедия глубинной психологии. Т. II. Новые направления в психоанализе. Психоанализ общества. Психоаналитическое движение. Психоанализ в Восточной Европе./Общ. ред. А.М. Боковикова. — М., 2001, -752 с.

Дольто Ф., Собрание сочинений/ Бессознательный образ тела. — Пер. с фр. под науч. ред. С.Ф. Сироткина. — Ижевск: ИД «ЕRGО», 2006. — 376с.

Три фильма о Франсуазе Дольто / Francoise Dolto en Trois Films

Дольто Ф., Назьо Ж.-Д. Ребенок зеркала. Пер. с французского., М.:ПЕР СЭ, 2004.-96 с.

Дольто Ф., На стороне ребенка. — СПб., издательство «Петербург—XXI век», — 1997.

Дольто Ф., Исцеление аутистов.

Варпаховская О.Г., Франсуаза Дольто — детский психоаналитик, шагнувший в «гущу жизни»

Guy Hall, Françoise Hivernel, Sian Morgan Theory and practice in child psychoanalysis: An Introduction to the Work of Françoise Dolto. — London, Karnac Book, 2009.

Интервью с дочерью Франсуазы Дольто

Дольто Ф., Собрание сочинений. / Психоанализ и педиатрия — Ижевск: ERGO, 2006.

Источник: http://syg.ma/@Dmitry_LovacheV/iz-istorii-frantsuzskogho-psikhoanaliza-fransuaza-dolto
Метки: