daria_e (daria_e) wrote in rabota_psy,
daria_e
daria_e
rabota_psy

ТЕРАПЕВТИЧЕСКИЙ ЭТОС ДЕТСТВА

ТЕРАПЕВТИЧЕСКИЙ ЭТОС ДЕСТВА

Из цикла Практика человека – Домашний очаг – 6     

 Перепост от vekpsypro

Опубликовано в EXISTENTIA: психология и психотерапия. 2009, №2, стр. 134-152

ТЕРАПЕВТИЧЕСКИЙ ЭТОС ДЕТСТВА
Виктор Каган (США)

Я дал бы детям крылья, но оставил бы ребёнка
в покое, чтобы летать он научился сам.
Габриеэль Г. Маркес

Никогда человек не бывает так серьёзен, как в детстве, – особенно в самом раннем, до слова. Никогда потом – может быть, разве что в самой глубокой старости – он не бывает так близок к корням бытия. В этом невозможно жить долго, от этого – чтобы быть самим собой – надо уходить, защищаться. Взрослея, человек поступает именно так.
Ольга Балла
Я ухаживал за одной душой,
но она ушла.
Почему она ушла –
я же вёл себя хорошо?
Почему оставила меня
душа моя?
Терентий Малышев, 3,5 года

Мачеха купила для девочки фашистское фортепиано,
чёрное, целых три педали, хотя у девочки ноги только две.
Бронзовые подсвечники, медали на крышке, странно,
бьёшь по клавишам – видишь мачеху с бигудяшками на голове.

Любимый папа погиб под Берлином в битве с врагами,
мать умерла за два года до начала войны.
Девочка играет гаммы, на педали давит ногами,
а ноги у ней красивы и нипадецки стройны.

Мачеха в спальне проводит время с гостями,
что ни день – то новый и страшный, девочка не боится ничуть.
Но вот подсвечник превращается в птичью лапу с когтями
и хватает за горло девочку, и давит – не продохнуть.

А вот из второго подсвечника – вторая когтистая лапа,
девочка с выпученными глазами и высунутым языком
видит – из книжного шкапа выходит любимый папа
и отрубает лапы широким немецким штыком.

А вот и мачеха из спальни выходит, патлата,
зевает, хочет ладонью рот прикрыть, но вот беда так беда!
Бронзовые подсвечники торчат из рукавов халата.
Из обрубков на пианино хлещет кровь, как из крана – вода.
(с) Борис Херсонский1 2009
Очевидно, что такой «случай» может быть с равным успехом истолкован представителями разных терапевтических школ и с равным же успехом вылечен на основании каждой из интерпретаций. Но предмет этой статьи – не теории, методики и результаты, а то, что таится в них между слов и строк – экзистенциальный мир ребенка в контексте психотерапии и психотерапия в контексте его экзистенциального мира, образующие ядро терапевтического этоса детства.
Экзистенция детства гораздо лучше отражается в художественной, чем в психологической литературе. В экзистенциальной психологии детство представлено скорее как рассматриваемое глазами взрослого порождающее условие взрослости и её экзистенциальных проблем, своего рода плавильный котёл, осложнённая беременность экзистенцией, чем как собственно экзистенция. Кажется, что открытие основных данностей существования – смерти, свободы, изоляции и бессмысленности, достигаемое методом глубокой личностной рефлексии и предполагающее глубокое размышление «о своей ситуации в мире, о своём бытии, границах и возможностях» (I. Yalom2), ребёнку недоступно.

Между тем, детство живёт – по крайней мере, начинает жить – в целостной данности существования, не дробя её на отдельные данности, не задаваясь вопросом о смысле жизни, которая сама и есть смысл. Путь из детства во взрослость пролегает по лезвию Оккама в мир умножения сущностей, где возникают в числе прочих и экзистенциальные философия, психология, психотерапия3. В уникальной целостности детства буберовские «страх Божий» и «любовь», диалоги «Я – Ты» и «Я – Оно», равно как счастье и ужас существования, бытийное и событийное, нераздельны и неразделимы. Их разделяют, раскалывая эту целостность, травмы жизненных ситуаций, резонирующие с актуальными кризисами существования и их переживанием. Индивидуальная история этой фрагментации и есть история экзистенциального взросления. Парадоксальная закономерность и закономерный парадокс заключаются в том, что детство – сам Dasein, сама экзистенция, тоска по которой собственно и составляет содержание экзистенциальной философии и психологии – ещё не может выразить самоё себя, а взрослость с её изощрённым арсеналом средств выражения уже не обладает в желанной мере тем, что пытается выразить.
Эта парадоксальность в известной мере снимается, как только мы принимаем во внимание разницу путей выражения: детство восходит от выражения экзистенции через переживание (про-живание, пере-живание и переживание – по Ф.Е. Василюку4) и поступок к выражению через речь, тогда как взрослость совершает восхождение в обратном направлении. Такой подход кажется противоречащим многим представлениям о психологии поступка (Д. Леонтьев5), предполагающим «сознательность субъекта» как необходимое условие выбора собственного пути, только в контексте которого действие может вырастать до поступка. Но достаточно отойти от взрослоцентричности6 и увидеть сознательность не как «объективный результат» развития, а как усилие осознавания, достаточно увидеть глубину и напряжённость переживания и осознавания даже в кажущихся взрослым обыденными или мелкими ситуациях, чтобы принять поступок как главное средство выражения экзистенции детства и перестать отказывать ребенку в праве быть личностью, навязывая ему вербализацию как обязательный и единственный способ выражения себя и коммуникации с миром.
Это в полной мере относится к экзистенциальной терапии, понимание которой, кажется, не имеет отношения к детству: «Основная цель экзистенциальной терапии – помочь человеку лучше разобраться в своей жизни, лучше понять ею предоставляемые возможности и границы этих возможностей. ... всё внимание сосредоточено на понимании процесса конкретной жизни, ... её ... противоречий и парадоксов. Если человек видит реальность не искаженной, он избавляется от иллюзий и самообмана, отчётливее видит своё призвание и свои цели в жизни, видит смысл в повседневных заботах, находит в себе мужество быть свободным и ответственным за эту свободу. <…> она больше похожа не на психологический анализ личности, а на философское исследование жизни человека»7. Однако обращение к детскому философствованию, последнее время ставшему предметом специального внимания исследователей, показывает, что оно и есть философское исследование жизни, выходящее далеко за рамки ограничений взрослых представлений о философии и выражающее себя не декларациями, а бытием, в котором видение реальности и есть сама реальность.

Достаточно взглянуть на детство без взрослой ностальгической предвзятости, чтобы увидеть его драматическую, а часто и трагическую напряжённость, услышать голоса кристаллизующихся данностей существования, усиленные тем, что ребёнок, в отличие от живущего в уже так или иначе освоенном мире взрослого, со всем – буквально и безо всяких исключений со всем! – встречается впервые. Это могло бы казаться не стоящей внимания банальностью, если бы взрослые могли представить истинные масштабы новизны на карте жизни ребёнка. Женщина, усыновившая 6-летнего мальчика, рассказывает: «Месяца полтора он ходил по дому и спрашивал о самых обыденных вещах, а что это, для чего и что с этим делать. Душу щемило. Но в осадок мы выпали, когда, вернувшись домой с купленными продуктами, разбирали их. и я попросила его передать мне буханку хлеба, лежавшую перед ним, а он, несколько раз осмотрев всё купленное, уставился на меня растерянно и виновато. Я с ужасом поняла, что он видел хлеб только уже нарезанным и не мог узнать буханку». Эмоциональное значение новизны трудно переоценить, если вспомнить, какое место занимают связанные с новизной обстоятельства, например, в опроснике Холмса и Раэ8. Показатели даже вполне «благополучного» ребёнка по таким опросникам должны сильно зашкаливать. Типовые возражение сводятся к тому, что психические/психологические особенности детства и его жизнь под зонтиком заботы взрослых защищают ребёнка от стресса – смена места жительства становится увлекательным приключением, а смерть любимой бабушки – вспомним «От трёх до пяти» К. Чуковского – радостью возможности крутить её швейную машинку сколько душе угодно. Но в самом содержании этих возражений не звучит ли и голос цензуры взрослого сознания? Но разве не застывают дети в ужасе перед тем, что взрослым кажется безобидным или приятным? Но разве стресс перестаёт быть стрессом от того, что он эустресс, а не дистресс? И перед кем из нас хотя бы раз-другой не приоткрывалось окно в трагедии, разыгрывающиеся в душе открывающего мир ребёнка?
Никогда потом в жизни мы не бываем так свободны, но и никогда потом – так несвободны, как в детстве. Хозяева детской свободы – взрослые, и как бы они ни были хороши, уже одним этим ребёнок не свободен. Никто из нас не считает себя по отношению к ребёнку деспотом, но кто из нас ностальгически не вздыхал по раннему возрасту ребёнка, когда он был «полностью мой»? Получивший двойку ребёнок возвращается домой, где его встречает бабушка: «Ну, как дела в школе? Что получил?» и высказывает своё мнение по поводу двойки; потом эта сцена повторится с приходом деда, мамы, папы, а потом за ужином – вариант семейного профсоюзного собрания, единого в осуждении и живописании последствий. Не надо сильно напрягать воображение, чтобы представить себе собственную реакцию на вопрос: «Ну, как дела сегодня? Сколько заработал? На ковёр не вызывали?» в аналогичном сценарии, где ты на месте ребёнка. Исходно свободный внутренне ребёнок учится и пытается сохранять эту свободу в несвободном мире под кнутом и пряником, достающимися ему в зависимости от соответствия экспектациям его взрослых «хозяев», в своё время прошедших тот же путь и научившихся смотреть на внутреннюю свободу, как на «лирический бантик» в сравнении с внешней стороной свободы. Цена детской несвободы поразительна:
Был у меня 11-летний пациент, поначалу приводивший меня просто в отчаяние: масса невротических симптомов, депрессивен и плаксив, физическое здоровье, мягко говоря, не блестящее – бесконечные простуды, тяжёлый сколиоз, постоянно крошащиеся ногти … Для матери, судя по всему, не удовлетворённой браком, «особость» мальчика, требующая специальных условий обучения, и его успеваемость стали idée fixe. Она, собственно, и парня-то на приём привела с вопросом, как бы его «постимулировать». Отец был источником денег и «крышей» (мог, например, будучи чем-то недоволен в школе, позвонить директору и с вежливостью танка сказать, что у него в «конторе» десяток юристов без дела мается – они будут рады заняться школой). Мальчишка числился вундеркиндом и учился за троих, в свои 11 лет будучи в 7-ом классе самой престижной школы на другом конце города и только на этом уровне начиная «западать» в учебе и «теряться» среди намного более старших одноклассников. Речь шла о возврате его в 6 класс, но и мать, и я боялись ударить по его самолюбию, хотя хроническая школьная усталость была налицо. Как раз надвигались зимние каникулы, и я их продлил справкой на две недели. Через месяц мать рассказала, что несколько дней он просто отсыпался, а потом начал помаленьку играть в игры, в которые играл года в три, постепенно переходя к играм более старшего возраста, как бы повторяя свое детство. А спустя недели три впервые за несколько лет запел за игрой. Мать как раз собиралась вести его к ортопеду, но, взглянув на его спину, не обнаружила никакого искривления позвоночника. Поражённая, она посмотрела на его ногти (он раньше беспрерывно пил витамины, чтобы ногти не ломались, но этот месяц она ему ничего не давала) – они были целехоньки.
Но где кончается свобода и начинается изоляция? Как данность существования она – исходное состояние ребёнка и источник страха, сравнимого со страхом смерти у взрослых. Выход из неё, обретение чувства включённости и принадлежности, чувства свой нужности Другому и востребованности, переживаний принятия Другого и принятия Другим – всё это то, что в изоляции невозможно, как невозможно развитие речи и само выживание9. Для ребёнка центр мира находится там, где он стоит, и только соединённость с миром даёт возможность быть его центром. Но мир может и сковать по рукам и ногам, засосать, поглотить, как водоворот.
Любовь как потребность и способность любить – ещё не данность, но заданность существования: уроки её берутся у получаемой ребёнком любви. Путь к открытию того, что «счастье, это когда тебя любят те, кого ты любишь» (так сказал мне 11-летний мальчик в тяжёлой реактивной депрессии, когда его мать через полгода после внезапной смерти любимого им отца «занялась собой», передав его на попечение родственников и даже не позвонив в день его рождения) лежит так или иначе через страдание.
Выделяя данности существования, мы не можем раз-делить их. Они всегда соединены, всегда система, в которой изменение одного элемента изменяет всю систему и состояние других элементов. Любовь к матери, настоянная на воспоминании из возраста полутора лет, когда ребёнок с бабушкиных рук смотрит вслед уходящей матери (девочка была оставлена у бабушки в деревне на полгода),
наполнена неотделимым от неё страхом изоляции и делает мою 9-летнюю пациентку, не вылезающую из больниц по поводу «хронической пневмонии», своей рабыней.
Ребёнок ещё не задаёт себе взрослых вопросов о смысле жизни, но отвечает на них широким спектром поступков – от бытовых реакций отвергания до суицидального поведения. К каким бы экзистенциальным данностям мы ни обратились, имеющий глаза да увидит, имеющий уши да услышит – они наполняют собой детство, экзистенция которого по своей напряжённости и, повторю, драматичности и трагичности в лучшем случае не уступает взрослости.
Позволю себе привести два уже приводившихся примера.
Девочку 11-ти лет приводит на приём мать из-за недержания мочи и кала, которое саму девочку не только не тревожит, но, кажется, и нравится ей – она размазывает кал по стенке около подушки и т.д. Картина впечатляющая! Только что вышедший из лона «большой психиатрии» – я набрасываюсь на симптомы и делаю все, что могу, пока однажды не замечаю, что девчонка соревнуется со мной и побеждает. Каждый раз она приходит на приём, разве что не торжествуя открыто: «Ну что?! Взяли вы меня?!». Уловив это, на очередном приеме в ответ на жалобы матери, что, мол, всё так же, если не хуже, и победный взгляд девочки, говорю матери: «Знаете, я был неправ. Ваша дочь достаточно выросла и достаточно разумна, чтобы самой определять, что ей нравится, а что нет. Какое я имею право отнимать у неё то, что ей нравится, и мучить её? Нравится – пусть делает» и прощаюсь. Мать онемела от возмущения, подхватила дочь и выскочила из кабинета, а через несколько недель позвонила и рассказала: «Я была страшно зла на вас, на дочь, на себя – что не добилась продолжения лечения; мы молча прошли коридор второго этажа, спустились на первый, дошли до гардероба, оделись и вышли на крыльцо – всё в гробовом молчании; на улице она вдруг сказала: «Он что – совсем дурак, что ли?!» – и всё, с тех пор она суха и чиста.
Это был жест отчаяния, а не осознаваемая методика, но, анализируя случившееся задним числом, я вижу, что: 1) был искренен, а не манипулировал, 2) оказался самим собой, а не инструментом родителей в достижении их целей, 3) признал свободу девочки на принятие решений, 4) сцена была шоковой – потенциально трансовой. И девочка воспользовалась обретённой свободой, чтобы сбросить кандалы вынужденной, невротической её защиты – она приняла свободу вместе с ответственностью за свои выборы, хотя никто её этому специально не учил.
Конец 1970-ых. Мальчишка учится в 3-ем классе. На первый приём доставлен мамой и бабушкой, которые хотят сначала поговорить без него. Замечательная интеллигентная семья – по два поколения педагогов с обеих сторон, он хороший мальчик, почти отличник, но патологически упрям – отказывается петь в школе, хотя дома за игрой поёт; из-за этого перебивается с двойки на тройки по пению и хоть ему кол на голове теши. Тешут они этот кол, видимо, со всем педагогическим усердием, так как постепенно на поверхность выплывает, что он и простужаться чаще стал, и спит плохо, и аппетит пропал, и постоянно он понурый какой-то. Явно удивляются моей просьбе поменяться местами с мальчиком, но выходят. Входит этот затюканный апостол, здоровается, садится и, не дожидаясь моих вопросов, с такой взрослой горестной умудрённостью говорит: «Я понимаю, что нужно петь хором. Тем более, у нас страна такая. Но я же не виноват, что люблю петь один».
Зауважал я его донельзя и, по-моему, тогда впервые отчётливо подумал то, что раньше думалось короткими сполохами: психотерапия требует от взрослого восхождения к детству с освобождением от иллюзии, что он – взрослый, в отличие от ребёнка – видит реальность не искаженной10. Основанием для этой иллюзии обычно служит убеждение в превосходстве своих познавательных способностей, хотя у далеко не у всех взрослых познавательное развитие выходит за пределы конкретно-операциональной стадии по Ж.Пиаже, достигаемой ребёнком к 11-ти г.г. На стороне взрослых «опыт – сын ошибок трудных» (А. Пушкин), но то, каким он рождается, решающим образом зависит от проделанной работы над ошибками, которая затруднена дважды: реальными, а не идеальными, когнитивными возможностями взрослых и тем, что отнюдь не всегда и не каждый взрослый способен преодолеть защитное сопротивление при встрече с вызванными сидящим перед ним ребёнком джиннами своих собственных незавершённых гештальтов и превращением помощи ребенку в невротически-защитное решение собственных проблем.

Эффективность психологической помощи ребёнку определяется не только и не столько методиками и техниками, сколько встречей принципиально необъективируемых экзистенций ребенка и помогающего ему взрослого – встречей, смысл которой в сохранении и развитии аутентичной целостности существования, позволяющей совладать с травмой и взять у неё урок. В гештальтах этой работы экзистенциальная психология образует тот фон, вне и без которого методики/техники не становятся фигурами помощи. Между тем, в силу «молчаливой договорённости о недоговорённости» (А. Битов) в лучшем случае она сводится к нехитрым процедурам «установления контакта», а в худшем вопрос просто снимается ролевой оппозицией «взрослый, профессионал vs. ребенок, пациент», приговаривающей ребенка к контакту.
Одной из первых ко всем этим вопросам подошла Анна Фрейд во «Введении в детский психоанализ» 11 – работе, на современном прочтении которой можно было бы построить большой и интересный курс для детских психологов и психотерапевтов. Заметив в самом начале, что работа с детьми основывается «на одном предельно простом положении: в подавляющем большинстве случаев взрослый — это существо зрелое и независимое, а ребенок — незрелое и несамостоятельное», она на протяжении всей книги это положение опровергает. Чрезвычайно интересно её обращение к свободе ребёнка, без и вне которой ребёнок ограничен в возможности принятия свободного решения об участии в терапии: «Самая желательная и идеальная для успешного лечения ситуация складывается в том случае, когда пациент по собственному желанию заключает с аналитиком союз, направленный против некоторой части своего душевного мира. Это, разумеется, невозможно в случае с ребёнком. Решение провести анализ никогда не принимается самим маленьким пациентом, оно всегда исходит от его родителей или от кого-то из окружающих. Никого не интересует мнение ребёнка (выделено мной – В.К.). Даже если ему зададут вопрос о его согласии, ответ не будет играть решающей роли. Поэтому аналитик всегда чужой для него, а сам анализ является чем-то чуждым. Но самая большая трудность заключается в том, что от симптомов болезни или дурного поведения ребёнка страдают лишь окружающие, а сам ребёнок во многих случаях вовсе не чувствует себя больным, даже не ощущает никаких нарушений психики. Таким образом, в случае с ребёнком отсутствуют все те факторы, которые являются необходимыми для достижения успеха в случае со взрослым: осознание болезни, добровольное согласие на лечение и стремление к выздоровлению».
Это то, с чем неизбежно сталкивается каждый вступивший в область работы с детьми, оказываясь лицом к лицу с искушением принять сторону либо родителей, либо ребёнка. Куда ведёт первое, в общем ясно из сказанного выше: в терапевтически контрпродуктивную манипулятивность, в лучшем случае порождающую осознанное и/или неосознанное сопротивление ребёнка и превращающее терапию в поединок между ним и многоголовой гидрой объединившихся против него взрослых, а в худшем становящуюся дополнительным этиопатогенным фактором. Искушение второго типа тоньше и, если уж выбирать, то кажется предпочтительнее. Но только кажется. Иногда искусителем оказывается сам маленький пациент: «Она сразу приняла меня в союзники против родителей подобно тому, как ... маленькая пациентка, страдавшая неврозом навязчивости, приняла меня в союзники против своего чёрта. <…> тактику своих действий я позаимствовала у Айхгорна, который пользуется ею при воспитании беспризорных детей. По мнению Айхгорна, воспитатель должен в первую очередь принять сторону беспризорного и предположить, что установка последнего по отношению к окружающим правильная. Только так он сможет работать вместе со своим воспитанником, а не против него. Хочу отметить только, что для такой работы положение Айхгорна гораздо выгоднее положения аналитика. Он владеет полномочиями от муниципалитета или государства принимать те или иные меры и имеет авторитет должностного лица. Аналитик же, что хорошо известно ребенку, получает полномочия и оплату от родителей; он всегда находится в щекотливой ситуации, потому что действует против своих доверителей, даже когда это в их интересах. И действительно, во время всех необходимых переговоров с родителями данного ребенка я постоянно чувствовала, что у меня нечиста совесть по отношению к ним, и спустя несколько недель в силу таких неопределённых отношений анализ прекратился из-за одного внешнего повода, несмотря на самые благоприятные внутренние условия». Кажется, что А. Фрейд не замечает одно немаловажное обстоятельство: дело отнюдь не только в том, кто оплачивает работу и правильна или неправильна установка ребёнка по отношению к окружающим, а в том, что, принимая сторону беспризорного, воспитатель оказывается своего рода родительской фигурой, тогда как терапевт, принимая сторону ребёнка, начинает перетягивать одеяло родительства на себя. Но она продолжает: «... в каком затруднительном положении вы окажетесь, если вашим противником будет не чужой человек, а родители ребенка. Или когда перед вами встанет вопрос: стоит ли для успеха аналитической работы уводить ребенка из-под какого-либо влияния, благоприятного и желательного во всех остальных отношениях?» И тогда терапевт берёт функцию искушения в свои руки, становясь одновременно её модератором – убирая из поля обсуждения нежелательное и/или переформулирующего его в терапевтически целесообразное: «Я обещаю маленькой девочке, что она поправится. При этом я понимаю, что нельзя требовать от ребёнка идти по неизвестной ему дороге с незнакомой личностью к цели, в достижении которой он не уверен. Поэтому я стараюсь удовлетворить его очевидное желание получить поддержку в виде чей-то авторитетной уверенности в успехе. Я открыто предлагаю себя в качестве союзника и вместе с ребёнком критикую его родителей. В другом случае я веду тайную борьбу против домашней атмосферы, в которой живет ребёнок, и пытаюсь любыми средствами завоевать его любовь. Для достижения своей цели я даже преувеличиваю опасность симптома и начинаю пугать пациента. И, наконец, я вкрадываюсь в доверие к детям и в итоге навязываю им себя, хотя до этого они были уверены, что отлично могут справиться и без меня».
Было бы профессиональным ханжеством утверждать, что обсуждаемые А. Фрейд проблемы и способы их решения ушли в прошлое. Заказчиком и приёмщиком психотерапевтической работы с детьми остаются взрослые – они определяют симптомы-мишени и контролируют их поражение. Уже одно это обрекает психотерапевта на выбор по типу «Чёрный с белым не бери, да и нет не говори» в роли слуги двух господ. И там, где работа разворачивается вне экзистенциального контекста, где в терапевтический гештальт экзистенция не допускается, методики и техники реализуют лишь часть своего потенциала; этой части может быть достаточно для снятия симптома, но её, как правило, недостаточно для проработки порождающих симптом и порождаемых симптомом переживаний, которые будут так или иначе заявлять о себе.
Когда только приходишь в детскую психотерапию, особенно – из психотерапии взрослой и медицинской, главная трудность и главное ждущее тебя открытие заключается в том, что приводящие ребёнка из-за симптома родители на самом деле приходят со своими проблемами. Они приходят не потому, что ребёнок сосёт палец или помаргивает, а потому, что это вызывает дискомфорт и тревогу у них. С высокой вероятностью можно предположить, что эти переживания не только вызваны симптомом, но и имеют отношение к его возникновению. За ними могут стоять самые разные проблемы – типологизации этих индивидуальных мозаик, уместные в научных исследованиях, в практике скорее мешают. Уповающий на научность своей профессии, видящий её как прикладную науку (applied science) психотерапевт часто полагает, что, объяснив это родителям, он решит проблему. Но родители воспримут это скорее как обвинение и отвергнут как открытое активное вмешательство в их переживания, так и рекомендацию обратиться к психологу/психотерапевту («Вы что, хотите сказать, что я сумасшедшая?!») – попытки такого рода скорее всего приведут к потере пациента. Вместе с тем, они нуждаются в проработке своих пережний и проблем, связанных с ребёнком.
Женщина обращается по поводу замкнутости, необщительности, отгороженности от сверстников, эмоциональной холодности 14-летнего сына. Сам парень не видит в этом никаких проблем, тогда как мать в тревоге – не развивается ли у него шизофрения. По ходу разговора предлагаю ей цветовой тест отношений, в котором она обозначает сына серым, отвергаемым ею цветом. Минут через пять она сама возвращается к этому: «Вы, наверное, подумали, что я его не люблю, если выбираю для него самый противный цвет. Я люблю его очень, но я его совершенно не понимаю и это меня страшно угнетает». Мы продолжаем разговор и она бесконечно спрашивает, не шизофрения ли у мальчика, не реагируя на мои отрицательные ответы, пока не говорю в ответ: «Вы так настойчиво спрашиваете, как будто хотите, чтобы я поставил ему этот диагноз». Она в ответ: «Я не хочу – я боюсь этого. И я чувствую себя виноватой. Я в общем-то и сама такая, как сын. Я должна была выйти замуж за свою противоположность – общительного, лёгкого человека, а вышла за такого же, как я сама. Я обеспечила сыну двойной груз наследственности и всю его жизнь панически боюсь, что он станет шизофреником». Она с видимым удовлетворением восприняла моё предложение придти на следующий приём самой, без сына. Мы встречались три или четыре раза, парня я так и не видел. Освободившись от чувств вины и страха, она смогла построить отношения с мальчиком так, чтобы не перегружать ни его, ни себя трудными для них обоих коммуникативными ожиданиями и требованиями, и между ними установились вполне гармоничные отношения двух людей, по Э. Кречмеру, шизоидного круга.
Это не экзистенциальная терапия как таковая, но мультимодальная работа в экзистенциальном поле, которая часто оказывается решающей, а иногда и разрешающей «проблему ребёнка», на самом деле являющуюся проблемой обратившегося взрослого. Для терапевта, ориентированного на борьбу с симптомами-мишенями, это звучит по меньшей мере странно. Но достаточно отдать себе отчёт в реальных границах возможностей психотерапии и её принципиальной непредназначенности для отмены конституциональной индивидуальности, чтобы руководствоваться в ней – по крайней мере, на начальных этапах – житейской максимой: «Готовься к худшему и надейся на лучшее». Другими словами, исходи из того, что твоя задача – не изменить ребёнка, но помочь семье быть счастливой с ним-таким-какой-он-есть, а ему-такому-какой-он-есть – счастливым с семьёй.
Рабочий день (лекция, занятия с врачами-курсантами, шестичасовой поликлинический приём) закончился, когда раздался стук в дверь и вошла женщина. Сил уже не было, на приём она не записывалась, но все попытки назначить встречу на другой день разбились об её упорство и то, что приехала она из области, проделав 150-километровый путь, и уедет домой последним поездом. Мягко говоря, я не был в восторге. Она начала говорить об 9-летнем сыне и уже через 10 минут прорисовались история и картина того, что детские психиатры называют «органическим поражением ЦНС». Но тут я поймал себя на том, что гляжу то ли в стол, то ли внутрь себя, её не видя. Поднял глаза ... и через несколько минут оказался на гребне её искренней взволнованности, отчаяния, растерянности и переполняющих её противоречивых чувств. Мы проговорили полтора часа, сомнений в диагнозе у меня не было, договорились о встрече через две недели уже с мальчиком вместе, чтобы я мог его «посмотреть» и обследовать. Она позвонила недели через три или четыре: спасибо, всё замечательно, мальчик в порядке, учится лучше, поведение изменилось. В ответ на мои вопросы: я просто взглянула на него другими глазами и увидела столько хорошего.
Строго говоря, путь к успешной психотерапии ребёнка начинается там и тогда, где и когда взрослые начинают решать звучащие в отношении к нему собственные проблемы. Методически это может достигаться очень разными способами, обретающими терапевтическое звучание лишь в экзистенциально-гуманистическом контексте. И лишь там и тогда, где и когда это определённо невозможно, работа центрируется на ребёнке. Но и тогда эти контексты сохраняют ключевую важность уже хотя бы потому, что в ситуации терапии его данности существования неотделимы от существования в такой-какая-она-есть-семье. Задачи психотерапевта не ограничиваются только оказанием помощи здесь-и-сейчас, но и выходят в открытое изменениям будущее, где сегодняшний пациент будет продолжать строить и перестраивать, переживать (про-живать и пере-живать) свои отношения с родительской семьёй, даже (а возможно и тем более) если её уже нет.
Чтобы сказанное не оставалось «словами, словами, словами» имеет смысл попытаться представить, как оно преломляется в практике, в какой конкретике психотерапевтических навыков и действий выражается. Здесь речь может идти о триаде, следующей из принципов психологии третьей и четвёртой волны:
1. Безусловное позитивное принятие ребёнка и семьи;
2. Культуральная сензитивность, исходящая из того, что каждая семья представляет собой уникальную «культуру в культуре»;
3. Когнитивный рефрейминг как помощь семье и ребёнку в реализации потенциала перестройки внутренней картины (легенды, сказки) мира семьи.

Единственным выходом из обсуждавшейся А. Фрейд альтернативы – занимать
сторону семьи против ребёнка или сторону ребёнка против семьи (любой выбор контрпродуктивен и рискует оказаться дополнительным патогенным фактором) – является принятие терапевтом двойной ответственности: перед ребёнком и перед семьёй. Её модель может быть представлена лентой Мёбиуса:



Такой терапевтический путь пролегает одновременно на стороне и ребёнка, и семьи, обеспечивая системный подход в том смысле, в каком он понимается в системной семейной психотерапии. Даже на уровне выученных навыков (learned skills) он обеспечивает не только следование старому принципу noli nocere (не навреди), но и выход за ограниченные пределы медицинской, сцентистской психотерапии с её по существу объект-объектными (представитель профессии – носитель симптомов) отношениями. Но настоящую полноту звучания он обретает лишь когда в гештальте терапии присутствует гуманитарно-экзистенциальное поле, которое может быть как фигурой, так и порождающим её фоном, в динамике которых оказывается возможным Янусово мышление12 с его возможностью одновременного активного постижения двух и более противоположных и/или противоречивых концепций, идей, образов – в обсуждаемом контексте: 1) ребёнка с его данностями существования и их переживаний – и родителей/взрослых с их данностями и их переживанием, 2) этики в её общечеловеческом и отражённом в этических кодексах психотерапии смысле – и тем, что А. Бадхен и М. Певзнер13 описывают как психотерапевтическую трансформацию этического, когда « ... добро вот этого человека начинает превалировать над добром для всей цивилизации».
Начав размышление стихами, я позволю себе и закончить двумя перекликающимися стихами:
***
Сложи-разбросай свое барахло –
Белый кит, Синяя птица,
вырванная-приклеенная страница,
увеличительное стекло.

Уберите девочку, она вам испортит кадр,
сморщенные колготы, сбитые башмаки,
чернила на пальцах левой руки,
в правой - булыжник-Шадр.

Самая нехорошая на всем берегу,
коленку в кровь, пыль-песок в глаза.
Кто за то, чтобы без этой девочки? Все за.
Сядь и сиди за кадром. Я вещи постерегу.

Юный пионер всем ребятам задача,
одна ты неизвестная с пуговицей без кармана.
И чего ты скалишься как рваная рана?
А девочка смеётся: «Это я одна за всех плачу».
(с) Людмила Херсонская 2009
***
......................................................
Когда стихает яростная буря,
Сюда приходит девочка-малютка
И робко так садится на качели,
Закутываясь в бабушкину шаль.
Скрипят, скрипят под ветками качели,
И так шумит над девочкой береза
И так вздыхает горестно и страстно,
Как будто человеческою речью
Она желает что-то рассказать.
Они друг другу так необходимы!

Но я нарушил их уединенье,
Когда однажды шлялся по деревне
И вдруг спросил играючи: «Шалунья!
О чём поёшь?» Малютка отвернулась
И говорит: «Я не пою, я плачу...»
Вокруг меня всё стало так уныло!
Но в наши годы плакать невозможно,
И каждый раз, себя превозмогая,
Мы говорим: «Всё будет хорошо».
(с) Николай Рубцов 1965


Tags: автор
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments