m_d_n (m_d_n) wrote in rabota_psy,
m_d_n
m_d_n
rabota_psy

Categories:

Раскаяние

Гинзбург Л.Я. Человек за письменным столом. Л: Советский писатель, 1989. 605 с.

Записки блокадного человека

Со стр. 521-522
Враждебный мир, наступая, выдвигает аванпосты. Ближайшим его аванпостом оказалось вдруг собственное тело. Зимой, пока люди открывали в себе кость за костью, совершалось отчуждение тела, расщепление сознательной воли и тела как явления враждебного окружающего мира. Тело выделяло теперь новые ощущения, не свои. Поднимался ли человек по лестнице (с трудом и в то же время с какой-то новой, мучительной бесплотностью), или нагибался, ища калоши, или вползал в рукава пальто – ощущения были чужие, как бы испытываемые кем-то другим. С истощением отчуждение углублялось. Наконец всё раздвоилось странным образом: истощённая оболочка – из разряда вещей, приналдещащих враждебному миру, - и душа, расположенная отдельно, где-то внутри грудной клетки.
В период наибольшего истощения всё стало ясно: сознание на себе тащит тело. Оказалось, например, что телу вовсе не свойственно вертикальное плоожение; сознательная воля должна была держать тело в руках, иначе оно, выскальзывая, срывалось, как с обрыва...
Ещё оскорбительнее в своей внезапности бывала потеря равновесия. ..
В отчуждённом теле совершается ряд гнусных процессов – перерождения, усыхания, распухания, непохожих на старую добрую болезнь, потому что совершающихся как бы над мёртвой материей. Иные из них даже незаметны для поражённого ими человека. «А ведь он уже пухнет», - говорят про него, а он ещё не знает об этом.

Со стр. 523
Люди долго не знали, пухнул ли они или поправляются. Вдруг человек начинает понимать, что у него опухают дёсны. Он с ужасом трогает их языком, ощупывает их пальцем. Особенно ночью он подолгу не может от них оторваться. Лежит и сосредоточенно чувствует что-то деревенелое и осклизлое, особенно страшное своей безболезненностью: слой неживой материи у себя во рту.
Месяцами люди – большая часть жителей города – спали не раздеваясь. Они потеряли из виду своё тело. Оно ушло в глубину, замурованное одеждой, и там, в глубине, изменялось, перерождалось. Человек знал, что оно становится страшным. Ему хотелось забыть, что где-то далеко – за ватником, за свитером, за фуфайкой, за валенками и обмотками – есть у него нечистое тело. Но тело давало о себе знать – болями, чесоткой. Тогда уже нельзя было избежать встречи с телом. Человек присматривался к нему со злобным любопытством, одолевающим желание не знать. Оно было незнакомое, всякий раз с новыми провалами и углами, пятнистое и шершавое. Кожа была пятнистым мешком, слишком большим для своего содержимого.

Со стр. 531-532
Толстой понимал обратимость пограничных ситуаций. Он знал, что небо Аустерлица распахивается только на мгновение; что Пьер в промежутке между дулом французского ружья и царским казематом будет опять либеральным барином.
...но почему, но кем установлено, что дистрофия – реальность, а обыкновенная жизнь – наваждение? Что, раз заглянув в реальность, не захочешь наваждения?
Вот мы и блюдём закон забвения, один из краеугольных в социальной жизни; наряду с законом памяти – законом истории и искусства, вины и раскаяния. О нём Герцен сказал: «Кто мог пережить, должен иметь силу помнить».

Со стр. 576-577
Сытый не разумеет голодного, в том числе самого себя. Отъедаясь, человек постепенно терял понимание себя – такого, каким он был в месяцы большого голода. Блокадные люди всё прочнее забывали свои ощущения, но они вспоминали факты.
...Так ей хотелось конфет. Зачем я съел эту конфету? Можно было не есть эту конфету. И всё было бы хоть немного лучше. ..
Это блокадный человек думает о жене, матери, чья смерть сделала съеденную конфету необратимой. Рассеивается туман дистрофии, и отчуждённый от самого себя человек лицом к лицу встречает предметы своего стыда и раскаяния. Для переживших блокаду раскаяние было так же неизбежно, как дистрофические изменения организма. Притом тяжёлая его разновидность – непонимающее раскаяние. Человек помнит факт и не может восстановить переживание; переживание куска хлеба, конфиры, побуждавшее его к жестоким, бесчестным, к унижающим поступкам.
Быть может, он ещё будет сидеть в ресторане, после обеда, помрачневший от слишком обильной еды, которая наводит уныние и отбивает охоту работать. Быть может, в ожидании официанта со счётом он случайно уставится в хлебницу с тёмными и белыми ломтиками. И этот почти нетронутый хлеб сведёт вдруг осоловелое сознание судорогой воспоминаний.
Жалость – разрушительнейшая из страстей, и, в отличие от любви и злобы, она не проходит.
Tags: то чего не было
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments