Леонид Огороднов (logos_) wrote in rabota_psy,
Леонид Огороднов
logos_
rabota_psy

Покаяние и чувство вины - 1


Л.М. Огороднов


Покаяние и чувство вины:
опыт агиодраматического исследования


Жанр этой статьи – «case-study», изучение случая. Мы увидим, как с течением времени углублялось и изменялось отношение к чувству вину у одной из участниц агиодраматической группы. Но прежде несколько слов о том, что такое агиодрама.
Агиодрама (от. греч. «ἅγιος» - святой и «δρᾶμα» - действие) – это психотерапевтическая техника, использующая в качестве основного инструмента психодраматическую постановку жизненного пути и духовного подвига православных святых. Участник, желающий быть протагонистом, выбирает житие святого, которое он хотел бы изучить, и на время сессии входит в роль этого святого. Для участия в агиодраме не обязательно быть православным, но одним из правил агиодрамы является строгое следование тексту жития и православному его контексту. Другими словами, у протагониста есть простор для творчества, но он ограничен рамками канонического Православия. За соблюдением этого правила строго следит ведущий. Добавлю, что агиодраматическая группа – это сугубо психотерапевтическая группа, христианизация участников не является ее целью.
Ольга участвовала в нескольких моих проектах и раньше, поэтому отважно приняла участие в пилотном (исследовательском) агиодраматическом цикле, и уже на третьем занятии вызвалась быть протагонистом. Затем она в течение девяти месяцев с перерывами посещала наши занятия. За это время она была протагонистом в общей сложности четыре раза. Статья построена на основе интервью, которое я взял у Ольги спустя год после последней работы и ее впечатлений, публиковавшихся в течение того времени, когда она посещала агиодраматическую группу. Текст интервью выделен, остальной текст представляет собой мои комментарии.

Соотношение Покаяния и чувства вины неоднозначно. Для Покаяния необходимо осознание своих поступков (шире – мыслей, чувств и способа оценки ситуаций в целом) как греховных. Грех же принято отождествлять с виной перед Богом, возникающей вследствие нарушения заповедей. Ориентируются при этом почему-то на католическое и протестантское восприятие греха. Поэтому прежде дальнейших рассуждений, надо определиться с тем, что понимается под грехом в Православии. 
Поскольку Православие на Руси было принято из Византии, имеет смысл отталкиваться от греческого понимания греха. По-гречески грех, αμαρτία (звучит как «амартия») означает «промах мимо цели». Обобщенно, грехом является все, что мешает общению человека с Богом, тем самым нарушая целостность человека. Такое состояние рассматривается как болезнь, от которой требуется исцеление, то есть буквально – восстановление целостности, попадание в цель. Исцеление происходит в Таинстве Покаяния, о чем прямо говорится в чине исповеди: «Внемли убо: понеже бо пришел еси во врачебницу, да не неисцелен отыдеши. - Итак, будь внимателен, – ибо ты пришёл в лечебницу – чтобы не уйти тебе не исцелённым».
Чувство вины может являться симптомом этой болезни отпадения от Бога, но может и само по себе быть препятствием к богообщению. Можно сказать, что чувство вины конструктивно в той мере, в какой оно ведет к осознанию греха как препятствия к общению с Богом.  
Я вижу два полюса отношения к чувству вины. Первый – полное  отрицание ценности вины, и тогда цель терапии – избавиться от нее любой ценой. К сожалению, такой подход часто встречается в психотерапии. Второй полюс – та точка  зрения, которая ставит знак равенства между чувством вины и голосом совести. Такой взгляд преобладает у людей верующих, но далеких от психотерапии. Обе крайности в работе с живыми людьми я считаю неприемлемыми.
Разберемся на воображаемом примере. Украл я, предположим, у соседа корову. Тем самым я: виноват перед соседом (психологическая роль); преступил закон общины (социальная роль); нарушил Господню заповедь (трансцендентная роль). Пусть теперь я соседу цену коровы отдал, повинился, он меня простил; полгода бесплатно пас общественное стадо; на исповеди искренне покаялся. Причин быть виноватым, вроде бы, нет. А вина не отпускает.
Я тут вижу два варианта. Вина может быть тут голосом совести, если, например, был иной мотив кражи чем не тот, в котором я повинился. Украл я из зависти к соседу, а повинился, как будто украл с голодухи. Зависть, стало быть, осталась нераскаянной, и вина об этом мне напоминает. Покаюсь в зависти – вины  не будет.
Второй вариант – иррациональная вина. В детстве отец ушел из семьи, а я, 5-ти летний мальчик, воспринял это как свою вину – я плохо себя вел, вот он и ушел. Или кто-то из родителей умер, потому что я кашу плохо ел. С тех пор все, что я делаю, сопровождается чувством вины. А уж кража – это  такой удобный повод спроецировать на нее чувство вины, что лучше и не придумаешь. И вот, теперь я неизбывно виноват перед соседом, обществом и Богом. Ни о какой совести тут речи не идет, здесь нет нераскаянного греха. Но в результате генерализации чувства вины я сам себя отлучаю от соседа, общества и Бога.
Соотношение Покаяния как пути к Богу и чувства вины как препятствия на пути к Богу мы рассмотрим на примере Ольги. Ольга – практикующий психолог, мать троих детей, свое вероисповедание определяет как христианское, но не церковное. Отношение к Покаянию у нее соответствующее:

ЛО: Покаяние – это Таинство, обряд, немыслимый вне Церкви. Ты о нем знаешь, но не исповедуешься. Кураев приводит пример: это все равно, что ты тонешь, находишься под водой, при этом знаешь, что вон там есть шланг с кислородом, но им не пользуешься.
Ольга: Почему-то, чтобы воспользоваться этим шлангом, надо быть уверенной, что там кислород, а не газ какой-нибудь. У меня есть сомнения, что там кислород.
ЛО: Ага, а когда уже совсем задыхаешься, тогда ты уже готова рискнуть? J
Ольга (улыбается): Да, я такая .


Агиодрама «блаженная Ксения Петербургская»:
«Дети! храните себя от идолов» (1 Ин. 5:21)

История Ксении Петербургской оказалась настолько назидательной для меня как для ведущего, что, несмотря на то, что со времени ее постановки прошли годы, в течение которого мы поставили множество агиодрам, она остается для меня одним из самым ярких переживаний. Расскажу о ней по порядку.
Житие для постановки выбрала Ольга. Ксения жила в 18 веке, как можно догадаться, в Санкт-Петербурге. Она была замужем за певчим придворного хора по имени Андрей Федорович Петров, и в 26 лет овдовела. На похоронах она появилась в одежде мужа и просила называть ее Андреем, уверяя окружающих, что умерла Ксения. После этого она продала свой дом, раздала имущество и в течение более 40 подвизалась юродивой на улицах столицы близ Смоленского кладбища. Примечательно, что родственники пытались оспорить волю Ксении, объявив ее душевнобольной, однако экспертная комиссия, состоявшая из врача и начальства ее мужа, признала ее здоровой. В житии описаны многие деяния Ксении и чудеса, случавшиеся по ее молитве.
Мы договорились с Ольгой, что поставим три сцены: о том, как Ксения переживала смерть мужа; о том, как юродивую обижали неразумные мальчишки и том, как она тайно молилась ночью в поле за городом. Агиодраматические сцены в такой последовательности, как мы думали, раскроют важные составляющие юродства как религиозного подвига: принятие решения о добровольном безумии Христа ради, отношения юродивого с миром и тайное благочестие.
Однако в постановке, как мне казалось, с самого начала все пошло не так. Первой сценой была сцена разговора с умершим мужем. Андрей Федорович говорил о том, как ему плохо, и тянул Ксению вниз, под землю. Основным его посланием к ней было: «Иди за мной!». Ксения умирать вовсе не хотела, однако отказ следовать за мужем сопровождался всепоглощающим чувством вины. Компромиссное решение – остаться среди живых, но отказаться от своей жизни – было логичным с точки зрения разрешения внутреннего конфликта между страхом смерти и чувством вины. Образовалось вполне структурированное безумие – попытка прожить жизнь умершего мужа, доделать то, чего он не доделал. Но в нем не было самого главного – посвящения себя Христу. Мы увидели, как несчастная женщина сходит с ума от горя, но ничего не узнали о том, как становятся юродивыми Христа ради. Не внесли ясности и последующие сцены. Оскорбления со стороны глупых мальчишек перестали быть интересны и протагонисту и группе, и мы сразу перешли к сцене тайных молитв.
Тайное благочестие – частый мотив в житиях юродивых. Прикрываясь безумием, юродивые совершают самые нелепые, непристойные, а иногда и богохульственные поступки. Перебить на рынке посуду у торговцев, зайти голым в женскую баню (Симеон юродивый) или даже запустить камнем в чудотворную икону (Василий блаженный) – поступки для юродивых не редкие. Целью их является поношение от людей, необходимое юродивому для борьбы с гордыней, и символическое обличение духовной нищеты окружающего мира. От обычных городских сумасшедших юродивых Христа ради отличает именно тайное благочестие, их молитвы совершаются наедине с самим собой. Так же молилась и Ксения, уходившая для этой цели за город.
Однако в нашей драме о благочестии не было и речи. Я попросил Ольгу не молиться, а лишь рассказать, чему будет посвящена молитва. Однако протагонист упала на колени и начала громким голосом, с модуляциями настоящего безумца декламировать «Богородица, Дево, радуйся!» Сцена была душераздирающая, группа опешила. Впоследствии участники, наблюдавшие эту сцену, отметили, что молитва была обращена…под землю.
Мне было очевидно, что в этих двух сценах мы работаем не с образами из жития святой Ксении, а с переживаниями Ольги, связанными с потерей близкого человека. В психодраме мы часто встречаемся с подобной ситуацией, однако для обычной в таких случаях работы требуется довольно много времени, которого у нас не оставалось. Нужна была символическая фигура, дающая протагонисту право оставаться в живых, не чувствуя за это вины. Я спросил Ольгу, кто ей может в этом помочь, и ей пришел в голову образ дерева. Мы выбрали участницу группы на эту роль, и с ее помощью завершили психодраматическое действие.     
Работой я был очень не доволен. Она мне казалась неудачной и как агиодрама, и как классическая психодраматическая работа с горем. С точки зрения агиодрамы, мы ничего не узнали о юродивости Христа ради; с точки зрения психодрамы, мы вышли на тему потери, но Ольга не получила новых ролей, которые помогли бы ей с ней справиться. В общем, я оценивал состоявшуюся агиодраму как провальную… до тех пор, пока через три дня на форуме моего сайта не появился рассказ Ольги о ее переживаниях после драмы.

Ольга: Мне не давало покоя, что Андрей умер без покаяния и почему Ксения взяла его имя. Почему-то захотелось узнать про св. Андрея, имя которого приняла Ксения и я нашла житие, оказалось, он тоже был юродивым. Там есть сцена, когда хоронят сановника, ему почет и уважение, а Андрей видит, что этот человек убийца, насильник и вор, и вокруг пляшут радующиеся бесы, которые его сейчас в ад утащат. Мне очень захотелось, пока я читала, чтобы Андрей его отмолил, но этого не произошло… Сначала это было мучительно, а потом вдруг все в моей драме встало на свои места. Я поняла, что Ксении в те три дня, что прошли между смертью и похоронами мужа, открылись какие-то страшные его грехи, такие, что просто отмолить их было нельзя, и она приняла юродство, чтобы его спасти. Как мне стало легко!

Чтобы оценить понимание, посетившее Ольгу, нужно вспомнить о теме этой статьи – покаяние и вина. Сосредоточившись в драме на переживании горя, мы обнаружили всепоглощающую вину протагониста в роли Ксении, поняли ее как вину перед умершим, и упустили подсказку, существующую в житии и прямо указывающую нам на мотивацию святой: «Посему, дабы спасти своего мужа, Ксения отказалась от всех благ мира, отреклась от звания и богатства и более того, от себя самой, она оставила свое имя и, приняв имя супруга, прошла под его именем весь свой жизненный путь, принеся на алтарь Божий дары всеспасительного подвига любви к ближнему».
Приписав святой несуществующее чувство вины перед мужем, мы лишились мощного инструмента, который позволил бы нам уже в драме справиться с чувством вины протагониста. Однако озарение, настигшее Ольгу спустя три дня, все «поставило на свои места»:  акцент сместился с вопроса «как мне пережить смерть мужа?» на вопрос «как мне спасти мужа?», с психологической роли на духовную, трансцендентную роль.

Понять, как это произошло, и какие последствия принесло это изменение в жизнь Ольги, нам поможет интервью.

ЛО: Ксения Петербургская, исторически третья драма пилотного проекта. Какие сцены ты помнишь, что было самым ярким?
Ольга: Самое яркое – это то упорство, с которым я шла в этой агиодраме, не обращая на тебя почти никакого внимания. Обычно я прислушиваюсь к тому, что говорит ведущий, надеюсь на то, что в сложной ситуации он поможет найти выход. Тут я шла как шла…
ЛО: … шла, как слепая, и свалилась в яму.
Ольга: Да, и яма была очень реальной. Если смотреть на эту драму спустя полтора года, то это, конечно, была тема моих взаимоотношений с матерью.  Мы с матерью были связаны всю жизнь, и это была ее потребность в первую очередь. Родив меня в 42 года, она села дома и видела смысл жизни в воспитании и жизнеобеспечении второго ребенка. Вся моя жизнь принадлежала ей до подросткового возраста, а потом я начала ей врать, чтобы защититься от этого. Я подсовывала ей придуманные истории о себе, и таким образом защищала себя настоящую, какой мама меня не принимала. Когда мама умерла, у меня было состояние, как будто я потеряла себя. И хотя на момент драмы со смерти матери прошло уже 12 лет, все, что связано с темой смерти и разделения, для меня было болезненным. При этом, как мне кажется, все завершено и с точки зрения работы горя, и с точки зрения зависимости от матери.
ЛО: Ты хочешь сказать, что все было завершено к моменту агиодрамы?
Ольга: Нет.
ЛО: Завершилось на самой агиодраме?
Ольга: Не знаю. Могу только сказать, что на последней моей агиодраме, которая была около года спустя, было совсем другое понимание и ощущение не только ситуации, связанной с потерей, но и вообще устройства мира.
ЛО: Получается, на агиодраме про Ксению мы в символической форме работали с фигурой твоей матери?
Ольга: Если ты имеешь в виду, что я воспринимала мужа Ксении, Андрея, как фигуру, замещающую мою мать, то да. «Яма» была как раз была в этом месте, именно здесь меня надо было вытаскивать.

Итак, фигурой, которая в агиодраме замещала мужа Ксении, Андрея, была мать протагониста. Мы видим затянувшееся переживание горя, связанное с чувством вины. Это чувство часто появляется в связи с потерей близкого человека («если бы я был рядом, этого не случилось»), и Ольга действительно корила себя за то, что в свое время не сообщила матери о смертельном диагнозе.
Однако 12 лет остро переживать из-за смерти матери – это слишком, такой срок для любого психотерапевта является ясным указанием на то, что естественному гореванию как внутренней работе, направленной на принятие потери, что-то мешает. В данном случае этим препятствием было то, что Ольга с рождения была обязана матери всем, ее жизнь должна была принадлежать матери, а любой бунт против непосильных материнских ожиданий оборачивался глобальной виновностью. После смерти матери сформировалась патовая ситуация: для оправдания своеволия теперь нужно было последовать за матерью (жизнь-то принадлежит матери), но помирать, однако, не хотелось. В результате Ольга стала впадать в ступор, в состояние «ни жива, ни мертва» в любой ситуации, где требовалось так или иначе нарушить предписания матери.

ЛО: Мы с тобой из нее выбрались, использовав образ дерева.
Ольга: Да, дерево. Сначала я поговорила с ним: «ты живое, а я неживая, поделись со мной своей жизнью». В роли дерева я разрешила прислониться ко мне. Когда уже в своей роли я прислонилась к дереву, я почувствовала необходимую мне опору. Группа потом говорила о том, что это было не дерево, а Крест…

Психодраматическое решение ситуаций, родственных ольгиной, может состоять в том, что мы вводим в сцену фигуру, дающую клиенту возможность противостоять манипуляциям антагониста, в данном случае – матери.  Это может быть кто угодно или что угодно, но так или иначе это должен быть персонаж, обладающий достаточными силами для того, чтобы убедить протагониста. Протагонист должен войти в эту роль, оказать помощь самому себе, а затем уже в собственной роли принять эту помощь.  В данном случае это было живое дерево, которое, во-первых, готово было поделиться своей жизненной силой, а во-вторых, могло доходчиво объяснить, как выглядит ситуация со стороны, и что в ней надо исправлять.
Для того, чтобы протагонист мог войти в эту роль, необходимо четко осознать, в чем состоит неправда, заложенная в сцену «тенью» матери.  Ольга в роли дерева оказалась способна поддержать саму себя, а вот с пониманием ситуации возникли проблемы, которые и были причиной моего недовольства нашей работой. Поскольку мы работали на символическом уровне, думал я, наше дерево поддержало протагониста и позволило безболезненно закончить психодраматическое действие, но не ответило на главный для Ольги вопрос: как можно вести себя в ситуациях, предполагающих «измену» по отношении к матери, не впадая в ступор. Это с точки зрения психодрамы. А с точки зрения агиодрамы мы вообще ни на шаг не приблизились к пониманию мотивов поведения Ксении.
Ольга была категорически не согласна с моей оценкой работы, и как выяснилось с течением времени, она была права. Но вернемся к интервью

ЛО: Но чего там не было – так это юродства Христа ради. Юродство было, но оно не было Христа ради.
Ольга: Да, у Ксении юродство было Христа ради, но в агиодраме мне было необходимо развязать именно этот узел с мамой.
ЛО: То есть в агиодраме, такой, как она была, у нас не получилось…
Ольга: Как же не получилось, получилось…
ЛО: Где же получилось?
Ольга: А вот тут я уверена, что работая со святыми в агиодраме, мы все равно обращаемся к ним, пусть не так, как в молитве или в Церкви, и помощь приходит. Когда Ксения была в этой яме…
ЛО: Нет, Оля, давай это жестко разведем: Ксению как Ксению, с одной стороны, и тебя в роли Ксении – с другой. Ксения в яме не была и под землю не молилась, ты – была и молилась. У нее – было ради Христа, у тебя – не было.
Ольга: То есть, ты думаешь, что когда она потеряла мужа, она уже знала все наперед?
ЛО: Нет, теперь я, как и ты, думаю, что в те три дня, что прошли между смертью и похоронами, ей открылась такая мера греховности мужа, о которой она не знала и даже предположить не могла. Даже если мы ошибаемся в деталях, мы все же можем быть уверены, что с ней произошли грандиозные изменения. Но я не стал бы называть этот период «ямой».


В обычное горевание никак не укладывается тот факт, что она раздала свое имущество. У тебя же после смерти мамы не возникало желание продать квартиру? В переживание горя это не входит. А вот в совокупность действий, составляющих подвиг по спасению мужа, это входит, это логично.
Это другая роль. Роль «Переживающая смерть мужа» - она душевная, психологическая; роль «Спасающая мужа» - духовная, трансцендентная.
До духовной роли мы в тот раз не дошли. Вытянувшее тебя из ямы дерево было своеобразной заменой матери, эта роль позволила совладать с болью, но не решала проблему психологической зависимости от матери, а уж тем более не представляло собой духовной роли. Но если ты говоришь, что впоследствии, несколько месяцев спустя, ко времени виньетки по «Лугу духовному», проблема в таком виде уже не стояла, можно считать, что именно в тот раз мы положили «начало благое».

Чтобы понять произошедшее на агиодраме и в течение трех дней после нее, рассмотрим, что случилось с образом Ксении, что случилось с зависимостью Ольги от матери, и как эти две темы связаны между собой.
Ксения, как она представлена в житии, принимает образ безумной, оставаясь при этом психически здоровой, из любви к мужу и Христа ради. От психологической роли страдающей вдовы она поднимается до духовной роли жены, действенно отмаливающей грехи мужа.
Ксения, как она была представлена в агиодраме Ольгой, «застряла» в своем горе и чувстве вины, в результате чего мы увидели действительно обезумевшую женщину, а не святую. Введение фигуры жизнелюбивого дерева помогло протагонисту смягчить боль и вернуться к реальности, но оставило не разрешенной тему вины. Однако на этом внутренняя работа не закончилась, Ольга стала читать житие Андрея юродивого и обнаружила эпизод с многогрешым чиновником. Ей захотелось, чтобы Андрей его отмолил, то есть впервые в течение агиодрамы (будем считать переживания Ольги в течение трех последующих дней частью агиодрамы) ей захотелось обратиться к Богу. Далее она поняла, что Ксения так и сделала – обратилась к Богу вместо того, чтобы сфокусироваться на своей потере. Тем самым она впервые в течение агиодрамы действительно вошла в роль Ксении.
В агиодраматической части нашей работы все стало на свои места. Стало понятным, почему в житии подчеркивается, что муж Ксении ушел без покаяния. Нашел свое логическое объяснение эпизод  с переодеванием в одежду мужа: такой поступок, с одной стороны, позволял Ксении выглядеть безумной в глазах окружающих, с другой – подчеркивал, что жена принимает на себя крест мужа. Наконец, стало ясным, что означала раздача имущества, которая никак не укладывалась в логику переживания горя.

Следующим ходом терапевтической работы, который проделала Ольга, было перенесение опыта Ксении в собственную ситуацию, касающуюся чувства вины перед матерью. Если рассматривать жизнеописание святой как сюжет – женщина после смерти мужа живет его жизнью, а не своей, – то здесь было огромное искушение понять житие буквально, как указание, что мама была права, только она может быть светом в окошке, даже и после смерти. Ольга смогла преодолеть это искушение, войдя в роль Ксении.
Здесь сработал хорошо известный механизм психодрамы: то, чего протагонист не может сделать в своей роли, он зачатую способен сделать в роли другого человека, тем самым усваивая новую роль. Пока Ольга была поглощена своими конфликтными чувствами вины, злости и любви к маме, она не могла, как Ксения, обратиться к Богу. Когда в роли Ксении это наконец произошло, у Ольги появилась возможность посмотреть на свою жизнь из позиции «Христа ради». Из этой новой роли поведение, основанное на иррациональном чувстве вины перед матерью, предстало как грех: посвящая свою жизнь матери, Ольга фактически поставила ее на место Господа.
Осознание своего поведения как греха парадоксальным образом снимает чувство вины. Я говорю «парадоксальным образом», поскольку грех принято ассоциировать с виной. Здесь мы видим тот случай, когда эти понятия не только не совпадают, но и прямо конфликтуют друг с другом: до тех пор, пока превалировало чувство вины перед матерью, Ольга не была способна осознать грех, состоящий в нарушении первой заповеди: «Я Бог твой, и да не будет у тебя других богов, кроме меня». После осознания фигура мамы заняла в душе Ольги более подобающее ей место, ореол всемогущества был разрушен, чувство вины уступило место любви и благодарности.
Разумеется, этот результат не был устойчивым, склонность виноватить себя по любому поводу не исчезла из ролевого репертуара Ольги окончательно, но начало было положено. В следующий раз мы встретились с темой вины восемь месяца спустя на виньетке по патерику «Луг духовный».
Но прежде, чем говорить о ней, нужно упомянуть еще одну агиодраму, где Ольга была протагонистом, она состоялась между агиодрамой о Ксении и патериком. Речь идет об агиодраме «преподобный Симеон, Христа ради юродивый». Это была очень интересная работа, одной из тем которой было продолжение работы с зависимостью от матери. Поскольку она не внесла ничего принципиально нового в понимание Ольгой чувства вины по сравнению с агиодрамой о Ксении, я не включаю в эту главу интервью о ней. Однако для развития темы важно понимать, что в течение восьми месяцев шла интенсивная внутренняя работа, выстраивался механизм, позволяющий различать вину и ответственность, вину и грех

Tags: истории из практики
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 18 comments